Нажитый годами нелегкого умственного труда скарб уместился в два черных баула с застежками-молниями. На боку одного было латиницей написано «Нижний Новгород», а второй имел рекламу импортного спортинвентаря. Обе сумки смотрелись, как необходимый атрибут челнока, и вызывали чувство сродни тому, что испытывают беженцы, бегущие с такими вот баулами из мест ведения боевых действий. Особенно угнетал тот факт, что на новом месте придется обходиться ими и только ими.
— Что, Влад, приуныл? — спросил Дивер, — ниче, как говорили у нас во взводе — нет таких крепостей, чтобы мы не взяли… Или не сбежали.
Обвешались оружием — кто сколько мог, и сразу стали похожи на сбрендивших коммандос. Саня пыхтел под тяжестью одной из сумок.
На выходе Владислав оглянулся на квартиру, и подивился ее обжитому, уютному виду. Нет, так даже в отпуск не уезжают! Квартиры так выглядят, когда в них собираются вернуться не позже вечера этого дня.
— Пошли, Влад! — поманил с лестничной клетки Степан, и пока Сергеев возился с замком, затянул: — Эх, прощай, родимая сторонушка! Возвернусь теперь едва ли!
— Век воли не видать! — подыграл Дивер, топая вниз.
— Врагу не сдается наш гордый Варяг! — допел Саня тонким голосом. — Пощады никто не желает!
Они веселились. Может быть, потому, что время пассивного бездействия закончилось, и вместо страшного кино пришла не менее страшная, но вместе с тем интерактивная игра? Человеку свойственно действовать — это отвлекает от ненужных дум и зачастую позволяет забыть про то, что ты дичь. Может быть, даже поверить, что способен многое изменить.
Крашенные мутной краской и изрисованные наскальной живописью троглодитов двадцать первого века, стены плыли перед глазами. И не было чувства близкой дороги, была лишь тоска и непонятная усталость. «Ингрем» оттягивал левое плечо, сумка — правое. Заткнутый за пояс «Глок-17» то и дело пытался провалиться дальше, и, возможно, сбежать, спустившись по одной из штанин. Маленький ПМ болтался во внутреннем кармане куртки, периодически больно ударяя по телу.
Когда вышли на Школьную, то сразу подивились наступившим сумеркам. Дивер посмотрел на часы и возвестил о наступлении трех часов пополудни, следовательно, о вечере думать еще рано.
— Облака, — сказал Степан, — осень скоро.
— Кстати, кто знает, какое сегодня число? — спросил Белоспицын.
— Сегодня четверг, да? — сказал Влад. — Значит, вторник был двадцать восьмое… или двадцать седьмое…
— Сегодня тридцатое, — сказал Севрюк, — у меня в часах календарь. Четверг, август, тридцатое.
— Погода подводит. Да где это видано, чтобы в конце августа такие дожди?
— Это что! — произнес Приходских, поплотнее запахивая брезентовку. — Сегодня с утра шел, так ведь ледок был, заморозок! Иней на траве — ну чисто Новый год!
— Не рано? — спросил Влад.
— Чай не юг у нас…
Двинулись прочь, вниз по Школьной, а оттуда свернули на пустую Стачникова. Неприятный ветер гнал вдоль тротуара мертвые листья. Те летели с неохотой — сильно намокли. Дождик моросил вяло, на последнем издыхании. Лето выдалось неплохое — теплое, но без жары и засухи, в меру дождей, в меру ослепительных июньских деньков и благоуханных ночей. Но в конечном итоге за все приходится расплачиваться вот такими вот серыми моросящими сумерками. А дождик сыплет так медленно и сонно, что вот-вот замерзнет на ходу и обернется колким мелким снегом.
— Вы заметили? — спросил Белоспицын, — как мало народу на улицах?
— Да их совсем нет! — сказал Степан, — может, они все того… изошли?
Шедший впереди Дивер процедил с неохотой:
— Не, просто прячутся. По квартирам сидят и в одиночку на улицу не ходят. Боятся вот таких, как мы.
Впрочем, скоро наткнулись на первый островок жизни — полтора десятка человек, стоящих гуськом друг за другом. Крошечный огрызок, казалось, вечной очереди за водой. Стоящие совсем промокли, замерзли, выражение их лиц было страдальческим, а у некоторых, дошедших до крайней стадии, напоминало гримасу подвергшихся химическому отравлению. При появлении вооруженных людей очередь подобралась и бессознательно сплотилась в более тесную группу. Кто-то вынул из кармана нехорошо блеснувший огнестрел, у остальных замелькали в руках ножи. Смотрели выжидающе и подозрительно. Дряхлая бабка с искаженной, безумной гримасой прижимала к себе канистру с водой — главное достояние, не обращая внимания на ту же воду, что кругом сыпалась с мрачных небес. Сморщенные губы шептали неслышимые ругательства, обращенные без сомнения к проходящим.