— Исхода? — спросил Босх ошеломленно, не укладывалось сказанное у него в голове. Позади в ярких дымных взрывах гибли последние его соратники.
— Да, Исхода. Потому что Исход переживут лишь немногие. Избранные. Большая часть этих, — за окном что-то шевельнулось, может быть невидимый собеседник указал в сторону красочной канонады. — Не пережила бы.
Босх молчал, позади небо окрасилось в дымно оранжевый цвет, свойственный закатам накануне больших потрясений.
— Даже так, Леша. Так как, ты согласен выполнить условие. Это ведь даже не условие, так — условность… Тем более, что подобную работу ты только и выполнял последние десять лет.
— Постой-постой, — в голове Алексея Каночкина все смешалось: какой-то Исход, пламя и смерть брошенных на гибель людей, ненавистный, хоть и мертвый, Ангелайя, эта страшная машина с багровым огнем внутри (почему-то представилось, что внутренности у нее обиты красным бархатом, по цвету так похожим на кровь).
Босх встряхнул головой, тяжело глянул на черное глянцевое стекло, похожее на нефтяную пленку над речной водой.
— Условие, гришь?! — спросил Босх злобно. — А ты кто такой, чтобы ставить мне условия?! Засел в тачке, как в танке! Выйди, покажи морду свою!
— Ты напрасно хорохоришься, — ответили ему усталым тоном опытного воспитателя капризному пятилетнему ребенку. — Проблема ведь очень проста, и выбор твой невелик. Соглашаешься — живешь, нет — до встречи по ту сторону. Но если ты настаиваешь, я покажусь.
Блестящий, отражающий алое зарево, борт машины рассекла длинная ровная трещина — открылась передняя дверь и стала распахиваться дальше с режущим уши ржавым скрипом, абсолютно не приличествующим дорогостоящей с виду машине. Босх попятился еще дальше, неотрывно глядя в темное нутро открывающегося проема. На лбу бывшего главаря выступил пот, крупные капли текли по лицу, и казалось, что Каночкин плачет.
Он не понимал, не мог понять, почему так боится этих ночных пришельцев, но страх был, темный суеверный страх, родом прямиком из детства, когда вполне верится, что в темной комнате тебя ждет монстр, а под лестницей бледное костистое создание только и ждет, чтобы ухватить тебя за ногу.
Потом из тьмы вышел человек. Алексей Каночкин так и не заметил, как он поднялся с сиденья машины. Вот только что была распахнутая дверь, за которой царит темнота, а вот перед ним кто-то стоит. Тип этот сделал еще шаг и до половины оказался освещен фарами своей машины, так что стало видно, что одет он в поношенный плащ тоскливого бежевого цвета с ясно видимой заплатой. Плащ к тому же был заляпан сероватой подсохшей грязью, что образовывала на ткани уродливые, похожие на грибок разводы.
Голова так и осталась в непроглядной тьме, что, наверное, даже зоркие кошачьи глаза не смогли бы разглядеть черты его лица.
— Ну? — спросил обладатель плаща, — легче стало?
— Кто ты?
— Они зовут меня Плащевик, хотя и не все. Можешь звать также.
— Из-за плаща?
В темноте усмехнулись:
— Может быть. Важно совсем не это, тут вопрос идет скорее о жизни и смерти. Твоей, Леша, жизни и смерти, чтобы ты не обольщался. Это место скоро кардинально изменится, и не таким, как ты, его спасать. Да и не нужно это, скорее, вредно.
— Кто это «они»?
— Твои соратники, Босх, — Плащевик впервые назвал Алексея приобретенной со временем кличкой. — Ты ведь привык руководить? Я дам тебе эту возможность, если ты, конечно, согласишься.
Это и решило все колебания осторожного Босха. Привыкший к неограниченной власти, сродни, пожалуй, той, что обладали в свое время монархи, он с трудом представлял, что будет делать дальше. А тут, пожалуйте, сразу новые, взамен сгибших, подданные.
— Я согласен, — сказал Алексей Каночкин. — Согласен с тобой.
Стоящий подле машины снова усмехнулся, красное зарево потихоньку сходило на нет, пропорционально утихающему буйству пламени подле Арены. Полностью оно так и не исчезло — десяток квартир полыхали всю ночь, и даже на бледном дневном небе пытались отметиться розовые сполохи.
А потом Босх услышал адрес и день, в который стоило этот адрес навестить. То, что место сие находится на территории медленно ветшающего завода, его совсем не удивило. Потустороннему — потустороннее, так ведь. Да он не удивился бы, определи Плащевик встречу на городском кладбище или в жутком провале на территории дачного хозяйства.
В руки ему вручили толстый, хрустящий лист качественной бумаги, после чего чрево «Сааба» раскрылось и впустило в себя человека в плаще. Босх все стоял, сжимая листок в руках.
Тихо работающий двигатель иномарки, вдруг взревел на истерических повышенных тонах, фары вспыхнули во всю мощь, высветив улицу вплоть до ее пересечения с Большой Зеленовской. С визгом шин и в облаке стремительно испаряющейся влаги «Сааб» пролетел мимо Алексея и рванул вниз по улице. Из хромированной выхлопной трубы стелился удушливый высокооктановый выхлоп, который жутко наложился на запах пороха и гари, доносящийся с площади.