«Ошибка, снова ошибка!» — подумал про себя Мартиков.
Шанс еще был, можно было попытаться прыгнуть сейчас вперед в надежде, что они не успеют схватить оружие, и если ему повезет, клыки и когти помогут расправиться с этими хилыми выжившими. А потом пойти, найти черную иномарку, рассказать…
Нет! Напасть сейчас, это значит снова предать самого себя. Больше он этого не допустит. Будет держаться до последнего, пусть зверь много сильнее его самого. А эти люди и так приговорены к смерти, в действенности методов Плащевика и компании Мартиков не сомневался.
Павел Константинович повернулся и пошел прочь. Выход должен быть, как говорит популярное присловье: из каждой ситуации есть, по крайней мере, два выхода…
Но ведь он есть, так ведь. И лежит он на поверхности. Мыло, пеньковая веревка или прыжок с пятнадцатиэтажки в центре, если пенька не сможет передавить мощные шейные мышцы. Есть еще Мелочевка с ее омутами и коварным течением подле моста.
И никакого зверя, никакого Мартикова. Все. Смерть, Исход, называйте, как хотите.
Он прожил больше сорока лет, многое повидал, многое пережил, и жаль лишь только, что большую часть жизни провел в погоне за миражом. Достаток, власть — миражи, цветное порождение быта, красивые конфеты с отравленной начинкой. Суррогат для тех, кто не хочет видеть настоящих чудес! Не жаль, ничего не жаль.
— Постой! — окликнул его Сергеев.
Мартиков обернулся, стоя в дверях. Они больше не стояли в дальнем углу, как испуганные грозой овцы. Напротив, подошли ближе и смотрели на него, никто не тянулся к оружию.
— Мы действительно не знаем, как снять с тебя проклятье, — продолжил Владислав Сергеев. — Но, черт побери, ты же сам сказал, что в этом городе возможно все! А мы… мы не можем сейчас терять нужных нам людей.
И никто ему не возразил, принимая мохнатое желтоглазое чудовище в их группу.
Мартиков обернулся, ощущая, как деформированная его звериная пасть силится широко улыбнуться, обнажая блестящие пятисантиметровые клыки. Но никто из стоящих перед Павлом Константиновичем при виде этого больше не вздрогнул. Даже Белоспицын.
10
Сны Никиты обладали некоторой прихотливостью. Например, в них он никогда не ходил по туманному миру на своих двоих, да и вообще не был человеком. Кем же он был? Он и сам не знал, крошечные пушистые зверьки были его вотчиной, но даже увидь он себя со стороны (а однажды так и случилось, когда он глянул в покрытую глянцевой антрацитовой пленкой гладь лесного пруда и увидел там шуструю бурую лисичку), все равно не смог бы определить. В конце концов, он был всего лишь пятилетним мальчиком, пусть и достаточно развитым для своих лет. Да и зверьки были не типичны, лишь напоминали тех, что водятся здесь в этом реальном, точнее бывшим реальным мире.
Вот и в этот раз спящий Никита вселился в пугливое маленькое создание, покрытое нежнейшей, с неуловимым розовым оттенком шерстью. Маленький розовый нос, что смешно морщился, когда втягивал воздух, глаза-бусины — зрачок во весь глаз, бархатная тьма. Кролик — решил Никита, и был не прав. Зверюшка лишь походила на кролика, да и то лишь, на игрушечного, что лишен зубов и когтей, а в задних лапках нет и намека на мощные мышцы. Идеал мягкой игрушки, это создание и вправду было неагрессивным, год за годом своей короткой жизни пережевывающее синеватую травку. Такой горький привкус, он ему нравился, ведь это была пища, определенная природой.
Вот так Никита Трифонов вертелся в своей короткой детской кроватке, керосиновый ночник разгонял тьму в пустеющем городе, а тот, кого он призван охранять, видел себя крошечным розоватым кроликом и улыбался во сне. Детские сны — апофеоз беспечности.
Крошечное розоватое создание начало этот день так же, как и предыдущий, как и день до этого. Вечное прыганье, горький вкус травы, запах тумана. Сегодня он вышел на луг перед сильно разросшимся поселением и некоторое время наблюдал за суетящимися людьми. Люди что-то возводили чуть дальше на самой вершине холма, что вздымался почти под самый свод, и вершина его частично была скрыта туманом. Там, наверху уже вырисовывались контуры массивного строения, назначение которого оставалось для Никиты загадкой. Люди торопились, они таскали камни наверх, а назад возвращались не вполне здоровыми (по выражению Трифонова), одежда их была изодрана, а на спинах проступали рубцы. Кто и за что бил поселенцев, было неясно.
Кролик смотрел за людской суетой, нервно принюхивался к незнакомому и пугающему запаху дыма, доносящемуся от жилья, а потом кинулся обратно в лес, завидев, как из тумана спускается коршун. Птица была слепа, у нее вообще не было глаз, и в закрытых дымкой небесах она ориентировалась какими-то другими органами чувств. Но добычу чуяла отменно.