Евлампий Хоноров оторвался от земли и близоруко вгляделся в лицо неторопливо идущего Дивера.
— Все? — спросил он.
— Да, все, — кивнул тот, — можешь вставать, из них почти никто не выжил.
— Нет! — с маниакальной уверенностью произнес Евлампий, воздевая в хмурое небо указующий перст, — еще не все! Не все.
— О чем ты… — начал Дивер, и тут самый младший из них, Никита Трифонов, пронзительно закричал:
— Назад! Идите назад!!!
Дивер отшатнулся. А потом, повернувшись, неуклюже побежал к огневой позиции. Было от чего, со стороны Последнего пути наплывал бесформенный хлюпающий ужас, который из всех присутствующих узнали только Василий и сам Хоноров. Последний вскрикнул и, вскочив, шатаясь побежал.
— Нет! — крикнул Мельников, — не беги! Ты должен бороться! Вспомни, почему ты его боишься! Вспомни об этом!!!
Хоноров приостановился, обернулся, но тут бесформенный кошмар нагнал его и вдавил дико воняющей тушей в асфальт. Заячий крик первого теоретика исхода потонул в громогласном реве чудовища. Ноги Евлампия дергались и брыкали воздух.
— Вспомни! — кричал Мельников, но уже без особой надежды.
Рев прекратился, и полупрозрачная туша слезла с замершего беглеца, а потом стала таять и растворяться в воздухе, как медуза, которую в разгар пляжного сезона положили на раскаленный камень. Евлампий неуверенно поднялся и глянул на стоящих в отдалении людей.
Пустыми глазницами.
— О! — сказал Белоспицын, — это же дурдом!
— Что же ты, Колян? — молвил Малахов, глядя в лицо навеки упокоившегося друга детства, — как же так получилось, а?
— Монстр исчез, — сказал Васек, — значит вот как еще можно избавиться от своего страха: просто дать произойти самому худшему.
— Он, что, боялся ослепнуть? — спросил Дивер.
— Выходит, что так.
Глядя вдоль улицы страшными, полными запекшейся крови глазницами Хоноров вопросил:
— Он ушел, да? Монстр ушел? Да снимите вы с меня эту повязку.
— Спокойно! — крикнул Дивер, — спокойно Евлампий, все по порядку.
— Он был очень хорошим! — дрогнувшим голосом сказал Стрый подошедшим. — Его все считали жестоким. Даже дали дурацкое прозвище, да. А он притворялся, понимаете, он просто притворялся!
— А все же из гранатомета было лишним, — сказал Степан, — ей богу, как на бойне.
— Кесареву, кесарево, — прошептал юный Никита и поворошил ногой оторванную пряжку ремня отца семейства.
Любопытные глядели сверху, на четыре трупа, на сидящего на асфальте плачущего человека, на подходящих тут и там победителей, на одинокого слепца, который, расставив руки, что-то спрашивал тонким, вздрагивающим от ужасной догадки голосом. И насмотревшись, отворачивались от окна с философским замечанием: чего только в жизни не бывает!
Маленькая локальная трагедия, бесплатный театр для страдающих безразличием окружающих, воспоминания о которой будут уже послезавтра смыты потоком серого быта.
Но возвращаясь домой в этот странный и страшный день, один из стрелков по имени Влад Сергеев вдруг подумал: некоторые люди прилагают дикие усилия, чтобы вырваться из дурманящего плена серого быта. А он, наверное, будет первым человеком, который столь же страстно хотел бы в него вернуться. И не он один.
Перееханный локомотивом чудес маленький отряд многое бы отдал, чтобы нырнуть в этот приземленный быт с головой.
Это называется — ностальгия по старым добрым денькам.
5
— Бред! — сказал Мартиков три дня спустя, — театр.
— Колдовство! — сказал Белоспицын.
А Никита Трифонов грустно кивнул, соглашаясь и с тем, и с другим. Странным он был ребенком — мрачным, неулыбчивым, не по детски вдумчивым и верящим всему, что попадалось ему на глаза. Влад сказал, что это его поведение — следствие психической травмы, случившейся при исходе матери, и хорошо, что это вообще не закончилось полным аутизмом. Еще Трифонов что-то знал и периодически удивлял взрослых своими странными откровениями и вопросами, на которые у остальных не находились ответы, даже у эрудированного Влада.
Однако поймать волков предложил именно Никита.
— Да откуда ты знаешь, что они еще в городе? — спросил Влад.