На фоне вот этих бесконечных надрывных воплей и проходила их семейная жизнь. Он совсем перестал писать стихи — просто не успевал, была бездна работы, а если даже и выдавалась свободная минутка, сама атмосфера не давала возможности нормально сосредоточиться. У него не было своего угла в пропахшей экскрементами двухкомнатной квартире. А покидая это смрадное гнездышко, он начинал видеть все остальное. То, что пропустил, пребывая в мечтах теплыми вечерами прошедшего лета — неприглядность обезлюдевших улиц, пустые темные дома, холод и все тот же запах фекалий: последствия неработающей канализации.
Жена его не поддерживала. Ее можно было понять, как никак на ее хрупких плечах тоже висела чугунная ноша семейного быта, и ненамного меньше, чем у супруга. Но ладно, быт. Его можно было перетерпеть. Но вот сама она, эта хрупкая, умеющая слушать, особа, вдруг переменилась, и не в лучшую сторону. Ее тупая практичность выводила его из себя, и не раз, и не два уже закрадывалась в голову бывшему холодному моралисту неприятная, тягостная мыслишка — а что, если его любовь, его идеал на самом деле вот такая и есть? И это ее нормальное состояние. Он не хотел верить, но что если она действительно была зеркалом? Он увидел в ней отражение своих привычек и решил, что нашел родственную душу? Ему хотелось говорить о высоком, ее волновали насущные проблемы.
Она была права, так как, только сосредоточившись на быте, можно было выжить в нынешнем городе.
Но как это раздражало!
Они стали ссориться. Как обычно бывает, по пустякам — плохо приготовленная еда, неубранная постель, бабке не вынесли горшок. Жена кричала, он уходил в себя, замыкался и отвечал однословными фразами. Наивный, он полагал, что мужчина не должен кричать. Впрочем, пришло время, когда и эти мечты были растоптаны грубой кирзой повседневности. Он озлобился, ему все надоело. Но вот так, бросить все и уйти он уже не мог, впервые в жизни познав что-то, отличное от своего обычного одиночества, он решил оставаться до последнего.
Боялся снова остаться один. Большой страх для тех, кому есть с чем сравнить.
В конце концов, он стал язвить в ответ на выкрики супруги. Получалось хорошо — он всегда был остер на язык. А она утратила веселье и стала плакать ночами. Днем же была как фурия — требовательная, мелочная, вся в мать.
Потом и он начал орать. Понял, что это дает какую-то разрядку, и стал делать это регулярно. Она отступала к стене и кричала в ответ: «Ты что, ударить меня хочешь. Ну, ударь!»
Ему хотелось, но он никогда не бил женщин.
Тягостная атмосфера города давила, но дома было куда хуже. Может быть это и есть маленький ад, — подумалось как-то ему, — персональный ад, для таких вот идеалистов, и все подобралось так, как меньше всего нравилось ему.
Это было тяжко, как какой-то груз на спине, что трудно нести, но нельзя бросить, потому что он прирос. Жизнь на глазах утрачивала краски, фантазия гасла, мечты тускнели. Жить только собой уже не получалось, а иначе…
Черно-белая фотография за окном, жизнь, похожая на пятно на обоях здесь, в квартире. На кухне ночью хозяйничают тараканы, ветер воет в щелях оконной рамы, и давно не видно солнца. Только и оставалось нашедшему свое счастье бедняге возвращаться назад, всего на несколько месяцев назад, а кажется, на целую вечность и вспоминать. Вспоминать то ядреное прошедшее лето с его солнечным теплом, нагретым асфальтом и толпами спешащих людей. Вспоминать тенистую прохладу бульваров, прогретую воду реки Мелочевки, в которой целый день купался народ, вечером, сидя на Степиной набережной провожал закат. А некоторые после этого еще и встречали рассвет. Кажется, это было давно, кажется, не с ним и не в этом городе.
Вспоминались костры и лица людей сквозь игривое пламя, задушевные разговоры и полуночные песни. Тогда он жил, может быть, впервые с тех пор, как отпраздновал свое двенадцатилетие. Так несправедливо, так жестоко обошлась с ним судьба — жалкие два месяца полнокровной жизни. Кто знает, кем бы он стал, не прервись все таким страшным образом. Счастье излечивает людей, меняет характер и заставляет забыть свои старые привычки. Вот только оно само редко живет долго.