— Не туда, правее, вон над крышей того дома. Ты видишь его?
Приглядевшись внимательнее к указанному строению, Мельников различил на его крыше какое-то шевеление. Он, не отрываясь, смотрел, как что-то черное ползет по крытому шифером скату, а потом вдруг соскальзывает вниз и, вместо того, чтобы упасть, распахивает широченные слабо обрисованные крылья и взмывает в небо стремительным силуэтом.
— Кто это? — спросил Мельников.
— Откуда я знаю, — пожал плечами его спутник, — чей-то страх. Чей-то вечный спутник.
Они быстрым шагом шли дальше и на перекрестке свернули с Покаянной на Ратную улицу, еще более запущенную и обшарпанную. Тут даже фонари не помогали, да и не было их почти — горел, дай бог, один из четырех.
— Они везде, их все больше и больше. Вон, смотри, кто там роется в мусорном баке? Бомж? Бродяга?
— Нет, — тихо сказал Мельников, — их больше не осталось в городе.
— А ну, пшла! — рявкнул Хоноров на смутно виднеющуюся в темноте тень.
Та проворно выскочила на свет, на миг замерла — крупная серая собака. Она смерила двоих потревоживших ее зеленоватыми удивительно дикими глазами, а потом легко заскользила прочь.
— Зверь, чудовищный зверь, принявший обличье пса! — провозгласил Хоноров и двинулся дальше. Василий последовал за ним с некоторым сомнением, ему все меньше начинала нравиться эта темная улица. Эти шевеления в густой тени зданий.
— Послушай… — сказал, было, он, но тут Хоноров остановился. Замер как изваяние. Потом обернулся к Мельникову — глаза его растерянно бегали, голова смешно наклонена.
— Ты что-нибудь слышишь?
Ваську стало смешно, смешно до истерики и колик. Этот спаситель рода человеческого стоит и прислушивается к тьме, как малый ребенок, который впервые отважился гулять во дворе до темноты. Ничего смешного в их положении, в общем-то, не было, особенно, если вспомнить Витька — потустороннего следопыта, который сейчас рыскал где-то в городе.
— Я много чего слышу. — Сказал Василий, — я слышу, как лают собаки и шумит вода у плотины. Еще музыка где-то… далеко.
— Нет, — напряженно сказал Хоноров, — такие характерные звуки. Хлюпающие…
Мельников честно послушал, но ничего подобного не уловил.
— Пойдем, пойдем! — торопил Хоноров, — если успеем дойти до квартиры — считай, спасены.
Они ускорили шаг, углубляясь во все более старый район города. Фонари здесь не просто не горели, а были вдребезги разбиты, и зачастую осколки ламп валялись прямо под ними.
Впереди на асфальте что-то чернело. Вблизи обнаружилось, что это давешняя собака. Вернее, труп давешней собаки. Псина лежала, свободно вытянувшись на боку, словно прилегла сладко подремать на самой середине дороги. Но пустые, обильно кровоточащие глазницы рассеивали иллюзию сна — животное было мертво.
Как только Хоноров увидел эти кровавые неглубокие ямки, он остановился и обхватил голову руками.
— Нет! — произнес он, — Эта тварь меня выследила. Она здесь! Она где-то рядом!! — он обернулся к Василию, и теперь на лице его озабоченность уступила место откровенном страху.
Оглянулся и Мельников: абсолютно пустая улица уходила во тьму. Только сейчас он заметил, что кроме них на ней нет ни одного человека.
— Что делать, Мельников?! — закричал Хоноров — Что нам теперь делать!?
От собственного крика он вздрогнул, прошептал:
— Я его слышу, ясно слышу, как он идет.
Вдалеке завыла собака. Василий отступил к одному из фонарных столбов и прижался спиной к шершавому бетону. В душе он уже проклинал свою неожиданную надежду, из-за которой он доверился этому малодушному типу и дал себя завести в трущобы.
— Куда ты идешь?! — в панике крикнул Хоноров, — он любит глаза, знаешь!? Он их обожает!
Мельников прерывисто вздохнул, борясь с желанием побежать. Евлампий Хоноров быстро отступал с середины улицы на тротуар, собираясь, видимо уйти через один из проходных дворов.
Не успел — из чернильной тьмы возле полуразрушенной хрущобы выметнулось гибкое фосфоресцирующее щупальце. Полупрозрачное и обросшее каким-то шевелящимся и судорожно дергающимся мхом. Было в этой конечности что-то неуловимо омерзительное, и Мельникову оно сразу напомнило змею, гибко скользящую среди трав.
Вырост этот знал свое дело хорошо, потому что стремительно и резко вцепился Хонорову в глаза, и Василий четко услышал, как треснули очки его нелепого проводника. На асфальт частым дождем посыпались осколки стекол, а сразу после этого забарабанили крупные темно-красные капли. Один из осколков отражал свет фонаря и мерцал, как диковинный самоцвет.