Сонья резко обернулась и показала наряд целиком: корсаж цвета горечавки, наполовину расшитый белыми цветочками, черную шерстяную юбку, окаймленную такой же синей тесьмой, и белый фартук с кружевной полосой поперек.
— Это моя старая юбка, которую я немного укоротила. Но я ее окантовала, чтобы она выглядела как новая, — добавила Сонья, как бы извиняясь. — Делала ее целую луну по вечерам, чтобы у тебя была одежда к деревенскому празднику. Хотела сделать тебе сюрприз. Но ты ушла этим утром, и я не успела тебе ее показать.
Силье не знала, что и ответить. Разве можно было почувствовать себя еще глупее? Сонья вернулась к ней, чтобы показать вышивку. Силье с восхищением провела по шитью рукой.
— Оно прекрасно, мама.
Следовало сказать хоть что-нибудь доброе.
— Мормор оживляла сказки, а ты оживила вышивку. Почему ты не сказала мне раньше?
Сонья грустно погладила ее по щеке.
— Я и заговорить с тобой не могу с тех пор, как умерла Мормор.
В обычной ситуации она бы на этом остановилась, но в тот вечер на душе у нее было тяжело, и она продолжила:
— Ты так хорошо с ней ладила, что мне между вами не оставалось места. Ты винила меня за рождение Рюрика; ты нашла убежище в объятиях Мормор. А когда родился Ингвар, ты только с нее глаз и не сводила. Я была тебе уже не нужна. Я не стала бороться. Я обожала прислушиваться к вам, пока готовила. Маленькой я безутешно плакала, слушая сказки моей матери, когда там было что-то грустное или жестокое, но ты, даже когда у тебя наворачивались слезы, кажется, всегда находила в таких трагедиях поэзию. Я понимаю, насколько тебе не хватает Мормор, потому что мне ее тоже страшно не хватает.
Голубые глаза Силье не отрывались от ласкового лица матери. Она сообразила, что впервые мать открывает ей, что у нее на сердце. Быть может, она тоже нуждалась в ком-то, кому все могла бы доверить. Две оставшиеся в одиночестве души. Ей хотелось броситься в объятия матери, но тело не трогалось с места, словно еще не было готово к такой капитуляции. Она зарылась головой в мех, окутавший плечи, ища выход из этой неловкой ситуации.
— Если хочешь, я могу попробовать, поискать в памяти истории о троллях, — продолжала Сонья, чувствуя, что вот-вот снова потеряет дочь. — Но я не знаю ни одной, которая хорошо бы кончалась. Всех необычайных существ ждет трагический конец.
— Нет, — ответила девочка, резко подняв голову. — Я знаю одну, которая кончится хорошо. Это история о Хрунгнире, тролле, который копал гору, чтобы найти свою мать.
— Чтобы найти свою мать? — удивилась Сонья, улыбаясь бесценной возможности, которую подарила ей дочь, поделившись с ней сказкой.
Она жестом пригласила дочь сесть за кухонный стол, Силье приняла предложение и продолжила:
— Да. Гномы забрали его, когда он был маленьким, чтобы потом попользоваться его силой, а теперь они ушли, и он все время копает, надеясь случайно наткнуться на нее.
— Но так, как сейчас, он никогда до нее не доберется, — ответила Сонья, садясь напротив нее.
— Я знаю, но он этого не сознает. И я должна найти способ помочь ему.
— …Что…
— Да, мама, — ответила Силье, не отводя своих полных надежды голубых глаз от зеленого взгляда матери. — Это не сказка. Я действительно встретила Хрунгнира. Это в его шахту я упала.
Длиннее последовавших двух недель не бывало в жизни Силье. Остаться обезножившей, когда она обычно не могла усидеть на месте, оказалось ужасно. Настоящих друзей у нее не было — с ее-то сильным характером и склонностью к одиночеству; до сих пор ей хватало бабушки. Вдобавок Кнут так и не решился появиться перед ней снова. Видимо, смелость юноши вся улетучилась после того, как он сделал ей свое замечательное признание. Даже во время деревенского праздника он и шагу не сделал в ее сторону, хотя и не сводил с нее глаз. Силье пришла к выводу, что совсем не понимает мальчиков. Она заскучала по тому времени, когда ненавидела его за то, что он сыпал ей снег за шиворот; тогда все было гораздо проще.
Но эти полмесяца хороши были тем, что дали завязаться их с матерью отношениям. Силье доверилась Сонье и наедине пересказала ей все свои приключения. Она даже осмелилась заговорить с ней о непостижимом Кнуте. Мать не упустила своего шанса и ни разу не усомнилась в ее словах, каждый день вознося хвалу Фригг за то, что та откликнулась на ее мольбы — уберечь дочкину жизнь. Каждый вечер, уложив спать малышню, они оставались вдвоем и нащупывали пути, как бы им обсудить материнские ожидания и подростковые надежды под прикрытием воспоминаний о Мормор, разговоров о завтрашней работе, отсутствии Халвора и, заодно, о существовании тролля.
Вынужденная обратить внимание к повседневной жизни, Силье обнаружила: мать все выносила на собственных плечах, и скрывала все свои страхи, чтобы как можно меньше страхов доставалось ее детям. Помогая с домашними счетами вместо Мормор, девушка лучше поняла опасения матери, сталкивавшейся с разнообразными нуждами. Довольно скоро она даже почувствовала себя обязанной наконец-то заняться семьей. Чтобы быть полезной, несмотря на свою травму, и милой девочкой — потому как все были милы с ней — Силье взялась за шитье, ощипывание уток и чистку овощей, облегчая работу матери. Она даже приняла на себя роль отсутствующей рассказчицы для своих братьев и сестры, в очередной раз сообразив, что не она одна страдает от отсутствия бабушки. Силье оказалась настолько искусна в пересказе легенд, что вскоре почувствовала, что обрела статус мудреца, к которому надлежит прислушиваться. Причем настолько, что, когда ее лодыжка смогла выдерживать определенный вес, она даже предложила присматривать за младшими у воды, чтобы дать им возможность искупаться днем. Правда, когда братья принялись плескать в нее водой, ей по старой привычке захотелось их утопить, однако дело кончилось тем, что, по примеру Фриды, она лишь громко хохотала.
Шел день за днем, и хотя Силье постоянно избегала физического соприкосновения с матерью, в ее душе поселился покой. Когда вечером она подходила к камину и садилась в кресло Мормор, поглаживая подлокотники, словно это были руки ее бабушки, не всякий уже раз в ее глазах вставали слезы — порой ее сердце согревали приятные воспоминания.
В день, когда ее лодыжка зажила настолько, что позволила ходить по нескольку часов кряду, Силье снова отправилась в сторону Фюглестадватнета. Девочка не чувствовала уже себя прежней. По ее ощущениям, миновал целый год — настолько далекими и неважными казались ей чувства, которые владели ей, когда две недели назад она подымалась по этому склону.
Сонья изо всех сил старалась не выдать своей тревоги, отпуская дочь снова увидеться с йотуном — конечно, дружелюбным, но не слишком умным и крайне сильным. Она помогла ей подготовить дорожную сумку, посоветовав взять веревку, чтобы легче было спускаться в шахту. Девочка перекинула длинную веревку через плечо, факел и огниво сунула в сумку, а заодно с ним два больших, мягких и тяжелых мешочка в подарок троллю.
Поднимаясь по склону, Силье улыбалась; пожалуй, даже сияла, несмотря на тяжесть сумы и веревки. Она еще раз обернулась, чтобы полюбоваться долиной за спиной. Морвика все еще казалась ей маленькой, но деревня чудесно вписывалась в пейзаж. Как только ей взбрело в голову уйти отсюда навсегда? Она убедилась, что за ней никто не идет, затем свернула с дороги и вошла в рощицу чахлых берез.
Найти вход в шахту было несложно. Куда больше времени ушло на то, чтобы разобраться, как закрепить веревку и спуститься вниз. Она озаботилась надеть свою старую, грубо заштопанную юбку, чтобы не бояться порвать новую, как и свой слишком тесный жилет. Однако из кокетства она прикрепила к корсажу цветочек горечавки; и вот Силье без особой оглядки соскользнула вниз вслед за сумкой.