Первый же ринувшийся ко мне пацан получил растопыренной пятерней по глазам, потом — ногтями по щеке. Девке этой, Катьке Медвинской, врезала костяшками в нос, и она завыла приглушенно… Почувствовала, как кто-то захватывает руку, дернула, повернулась и словно бомба в животе взорвалась: я потеряла сознание.
…Когда пришла в себя, почувствовала, что спеленали меня крепко; с меня сорвали всю одежду, я лежала нагишом… Глаза мне завязали каким-то полотенцем, чьи-то руки шарили по телу…
— Ну что, Буня, начинай… — услышала я голос Булдака.
— Да эту сучку в самый раз ложкой откупорить, — подвыла Катька: видно, нос я попортила ей основательно.
— Ну, ты чего? — снова Булдак.
— Нет, — сказал Буня.
— Ну нет так и нет, — произнес Булдак хрипло. — А у меня на нее ох как стоит!
Потом — остальные, по очереди: Циркуль, Хриплый, Плохой…
— Я сказал: нет! Никому «нет». Девчонка молодец. А мы не звери.
— Буня, ты чего? Раз у тебя не стоит, то и нечего тут…
— А ну, заткнулся! Девка себя по жизни правильно ведет. За что ее ломать? Она права… Под всех подстилаться — хребет сотрешь!
— Это что, она, значит, благородная девица будет, а мы — шалашовки? Так, по-твоему? — возмущенно завизжала Катька.
— Булдак дело говорит: не хочет по-хорошему, пусть идет «на хор», в холопки! И нечего слюни тут разводить: подстилаться не подстилаться… Или с нами, или в холопки… Третьего не бывает, — произнес кто-то.
Все замолчали. Тишина была почти полной. Я лежала, зажмурившись… Нет, я не хотела плакать, не хотела, чтобы они видели… И чувствовала, как по щекам текут слезы…
— Буня… Ты не горячись… Правила ведь такие… — подал голос один из парней.
Снова стало тихо.
— Плохие правила, — произнес Буня. — Я их меняю. Девчонку — покормить и отправить спать. Никто ее не тронет. Я сказал.
— Ну ты до-о-о-стал!
Послышался хлесткий звук, грохот падения… Девки завизжали, загремела мебель…
Кто-то застонал…
Дрались ожесточенно. Потому что молча. Время от времени слышались только всхлипы и стоны боли…
Я почувствовала, как кто-то развязывает мне ноги, потом руки. Свет упал на лицо неожиданно: с глаз сняли повязку. Буня стоял надо мной; губы разбиты, нос припух… Дышал он тяжело. — Одевайся и уходи…
— Куда уходить? — не поняла я.
— Спать. Света тебя проводит.
Я окинула взглядом комнату: по ней словно смерч прошелся. Пятеро пацанов были избиты в кровь, девки стайкой жались у стены, со страхом глядя на Буню.
— Философ, где ее одежда?
Спокойный, невозмутимый парень пожал плечами:
— Порвана.
— Ладно, накинь что-нибудь, завтра найдем.
Вместе с Артюх я направилась к выходу. И еще я подумала: двое против пяти — совсем неважный расклад. Сегодня они победили, а завтра?.. Об этом «завтра» я думать не хотела. Больше всего я хотела спать.
Булдак лежал у стены; оба его глаза почти совершенно заплыли, лицо было превращено в месиво. Над ним склонился Философ:
— Глуп ты еще, Булдачок, чтобы Буню переиграть… Для любого человека существует всего два мнения: свое собственное и не правильное. И если свое подкреплено силой… А сила — у Буни. Да и как говорили древние китайцы — чтобы победить противника, не стремись стать сильнее, сделай его слабее… Буня это умеет, ты — нет. Так что не трепыхайся.
— Ничего… — прохрипел Булдак, выталкивая слова вместе с осколками зубов. — Я его достану… Я вас всех достану… И тебя. Философ, тоже. Дай срок.
Я как-то добрела до комнаты, прилегла на постель и провалилась в сон. Как в яму.
Глава 28
Первое, что я увидела, открыв утром глаза, был огромный букет роз. Лепестки были нежны и прозрачны, бутоны едва распустились… Я огляделась: в комнате никого.
Потом дверь открылась, появилась Медвинская, увидела розы, прищурилась зло:
— Не знаю, что такого в тебе нашел Буня, чего в нас нет… Но ты не задавайся, детка… Сейчас тебе покатило, а завтра, может быть, не покатит… Фортуна — девушка переменчивая: сегодня с тобой, завтра — с другой. Вот тогда ты и ответишь. За все.
— Будь спокойна, отвечу!
Катька зыркнула на меня с ненавистью и вышла, хлопнув дверью. Почти сразу дверь открылась снова: я думала, она вернулась, забыла что-то… Но это была Светка Артюх.
— Ну ты и спать сильна! — Подошла ко мне, посмотрела внимательно. — Что-то у тебя глаза блестят… — Приложила руку ко лбу. — Да у тебя температура!
Простыла, что ли? Подожди, я сейчас.
Она ушла, вернулась через минуту с тарелкой разогретого вчерашнего жареного мяса.
Есть я хотела зверски, запах был такой, что голова кружилась… Сглотнула, отвернулась:
— Я не буду.
— Ты чего?.. Не капризничай, тебе нужно…
— Я не буду. Я буду то, что едят все…
— Так все это и едят…
— Ври… Вы никакие не центровые, вы просто свиньи… Устроили тут… И отбираете у тех, кто слабее… Лучше с голоду подохну, но с вами не буду…
— Так ты… — Светка удивленно приподняла брови и — расхохоталась. — Так ты подумала, что мы с кухни мясо берем? У детей?
— А откуда же еще?
— Дура ты, Алька, необразованная. Хотя… Ладно, мясо, конечно, ворованное, но не с кухни. Наоборот, одного кулака на рынке в райцентре пощекотали, он нас и угостил. И если бы не Буня и пацаны, все в детдоме действительно бы голодали.
Уразумела?
— Как это — пощекотали?
— Ну припугнули, по морде слегка съездили… А тебе что, жалко? Кулачок этот где-то приворовывает, свинюк откармливает, машину купил, а тебе его жалко? Да он такой же, как наш Кабан, такая же сволочь зажратая! Ничего, и до него черед дойдет.
Аромат от мяса был такой, что у меня закружилась голова…
— Правда не у ребят?.. — тихо спросила я.
— Да говорю же тебе: нет! Ешь давай!..
Мне казалось, что насытиться я не смогу никогда. Но на самом деле моего голодного задора хватило только на один кусок: мне показалось даже, что я жутко объелась… Сказала Артюх, что больше не могу, она только улыбнулась:
— Я тарелку оставлю, потом доешь…
Она собралась уходить; я решилась, спросила:
— Света, а все же… Как вы с Катькой живете в одной комнате?..
— Боишься ее?
— Вот еще! — поспешила ответить я, потом… Потом вздохнула:
— Если честно, да, боюсь.
— И правильно делаешь. Девки все подлые, и я, и ты тоже… А Катька… Ей, конечно, досталось по жизни, но… Завистливая она… Отхватила себе не того парня… Знаешь, ей до смерти хочется быть с Буней, а ее Булдак за собой держит… Вот такие расклады. Так что ты правильно ее опасаешься.
— А у Буни… — начала я.
— Девчонка? На постоянку? Нет. Он холопками обходится.
— Да кто такие эти холопки? У вас что, игра такая?
— Ну это тоже старшие девки, только… Ты же понимаешь, маленькие пока все детки… А эти… Аля, жизнь такая. Хочешь кушать сладко — отрабатывай. Если рисковать характера не хватает, чем ты расплатишься? То-то ж… Снимай трусики и подставляй, что имеешь… Холопки — это те, что сами за жрачку не рискуют, по рынкам не шустрят… А кушать хотят сладко. Вот и выбирай.
— Тогда что же вы вчера мне устроили?
— Смотрины. И ты вела себя молодцом.
— Погоди, Свет… Я глаза этого Булдака видела. Он не простит. Ни тебя, ни меня, ни Буню.
— Булдак — еще тот волчара. Да только не его сила, не его и власть. Ты думаешь, они из-за тебя сцепились? Булдак заматерел за последний год, пацанов подбивает, давно на Буню зубы точит, а тут случай представился… Тем более пацаны расслабились, винцом налились, а тут такая краля замаячила, и один говорит — трахать в очередь, другой — не трогать… За кого станут? То-то.
— Буня ведь рисковал…
— Не без этого. Но Булдака все равно унять нужно было. Ладно, заболталась я с тобой, пора на промысел. — На какой промысел?
— Еду добывать.
— Воровать?
— Ну, можно и так сказать.
— А может быть, заработать проще?