Увидев у него притороченный к седлу вещевой мешок, Самохин сначала решил, что старшина прихватил какое-то имущество, но из мешка Амир достал туркменский халат, тельпек, поясной платок, и Андрей стал догадываться, в чем будет состоять обещанный фокус.
Проехав еще немного, спешились, привязали лошадей под арчой. Метров полтораста шли, ожидая, что их окликнет оставленный здесь наряд.
Старшина вдруг остановился. Андрей едва не наткнулся на него, неожиданно увидев такую картину, от которой у него глаза буквально полезли на лоб.
В кустах турунги неподалеку от них сидел «бдительный» часовой Вареня и, мечтательно вперив блуждающий взгляд в небо, водил перед собой пальцем в воздухе. Винтовка его стояла рядом в шелестящей листве, стреноженный конь пасся поодаль.
— Ну как? — обернувшись к Самохину, спросил Галиев.
— Спятил он, что ли? А где старший наряда? — вопросом на вопрос ответил Андрей.
— Я — старший... Наряд учебный, — все так же шепотом ответил старшина. — Потому вас и попросил проверить, что сам уж не знаю, как с ним быть. Приведу на место, проинструктирую как следует, спрашиваю: «Все понял?» «Все, — говорит. — Пусть хоть сам начальник войск придет проверять, не подведу...» Ну, думаю, порядок, научил солдата, а приду проверять, хоть ты лопни — та же картина!..
Вареня тем временем, видимо ничего не замечая вокруг, закатил глаза под лоб и принялся, покачиваясь из стороны в сторону, что-то монотонное бормотать себе под нос.
— Ничего не пойму, — сказал Самохин. — Молится, что ли?
— Да стихи пишет! — со злостью пояснил Галиев. — Поэт!.. Помните?.. «Обороти невирных капырив у свою виру, а як шо нэ захочуть, рубай их сокырой». Это он про аллаха сочинил, когда его в мусульмане записывали. Мулле перевели эту его байку, тот от радости даже подпрыгнул: «Правильно, говорит. Точно так в Коране и записано». С того времени у Варени и пошло...
— Да-а, — только и сказал Самохин. — Что же с ним делать?
— Учить, товарищ старший политрук, — с готовностью ответил Галиев. — Для того я вас и пригласил. Только разрешите... В два счета человеком сделаю!..
Самохин глянул на Амангельды. Тот, покачивая головой и явно не одобряя Вареню, дипломатично молчал.
— Ладно, действуй, — разрешил старшине Андрей. Сам подумал: «Переведи такого вольнонаемного, в кадровые, он не только мулле, и нарушителю вздумает свои стихи читать...»
Получив «добро», Галиев надел халат и тельпек, оба они с Амангельды завязали лица темно-красными туркменскими платками, подошли осторожно сзади к «часовому».
С возгласом: «Кизил-аскер, дур!» — Галиев в одно мгновение опутал ему веревкой руки и ноги.
Очумевший от неожиданности Вареня, увидев мелькнувшие перед ним тельпеки и завязанные до самых глаз лица, взревел таким дурным голосом, что ему наверняка позавидовал бы и самый голосистый в ауле ишак. Рванувшись, он замотал головой, задергал связанными ногами, земля и пожухлая трава полетели из-под него, но старшина ловко заткнул ему рот кляпом и, натянув бедному Варене на голову вещмешок, с видимым удовольствием протянул его гибким прутом пониже спины:
— А-а, яман ГПУ, будешь кричать?
Вареня решил дорого продать свою жизнь. Он и с мешком на голове продолжал наносить удары связанными ногами направо и налево, норовя угодить в кого-нибудь каблуками. Один раз, кажется, и вправду зацепил старшину.
Озлившись, тот уже в полную силу со злорадным наслаждением протянул Вареню по мягкому месту.
Злополучный страж выгнулся и затаился, соображая, что делать дальше.
Галиев и посмеивавшийся Амангельды, отдуваясь, сели неподалеку на траву и стали негромко переговариваться, подбирая известные им обоим курдские слова. Плохо знающий язык Андрей понял, что Амангельды и Галиев спорят, здесь ли прикончить несчастного Вареню или живым отвезти за кордон.
— Ладно, хватит с него, — вполголоса сказал Андрей, сжалившись над незадачливым часовым, прощавшимся с Родиной и самой жизнью. Галиев неодобрительно оглянулся на Самохина: мол, поторопились, товарищ старший политрук, не дали разыграть до конца; неплохо бы его еще проманежить по горам, положив толстым животом поперек седла. Все же он не отказал себе в удовольствии завершить «фокус» эффектным финалом.
Отвязав лошадь Варени, мирно дожидавшуюся своего хозяина, Галиев заменил тельпек фуражкой, вскочил в седло, хватил с места в карьер по тропе, закричал уже своим, натуральным голосом:
— Стой! Стой! Дур! Держи их! Не стрелять! Хватайте живыми!
Завертевшись на месте, он заставил коня еще некоторое время шуметь летевшей из-под копыт щебенкой, лишь после этого дал знак Амангельды снять с головы Варени вещмешок, затем помог развязать ему ноги и руки.
— Товарыщ старшина! — первым увидев его, завопил Вареня. — Амангельды!.. Товарыщ старший политрук!.. Скорийше! Ось туды воны побиглы!.. Цила банда!.. Мабуть, чоловик десять!.. Я ж з нымы бывся, бывся, докы не скрутылы!..
— Здорово ты с ними бился, — снимая с себя халат и бросая поверх него тельпек, только и сказал Галиев. — Ладно, на первый раз хватит. Как оно дальше было, дома расскажешь.
— Та то, мабуть, вы булы?..
Потрясенный Вареня не мог сказать больше ни слова. Откинувшись навзничь, он с облегчением несколько раз вздохнул и так и лежал, не вытирая радостных слез, оросивших его лицо.
Как ни прекрасно распланировал Самохин, кого он возьмет на новый оперативный погранпост, поехал с ним один лишь переводчик Вареня.
В Аргван-Тепе уже прибывали в сопровождении офицеров солдаты — по нескольку человек от каждой заставы. Обстоятельство это вызывало некоторую тревогу в душе Андрея: что-то подозрительно быстро отрядили ему пополнение начальники застав. Не очень утешало его и то, что формированием нового погранпоста занимался сам капитан Ястребилов.
«Бог не выдаст, свинья не съест», — подбадривал себя Самохин, не вдаваясь особенно в подробности, кто же в данном случае — бог, а кто — свинья...
На ближайшем к Дауганской комендатуре разъезде Андрей договорился с начальником одного из эшелонов доехать до Аргван-Тепе, но настолько был занят своими мыслями, что не сразу уловил, о чем ему так настойчиво толкует Вареня — его пока что самый первый и единственный солдат из начинающих службу на новом месте.
— В мэнэ ж, товарыщ старший политрук, — повествовал жалобным голосом Вареня, — с того самого часу уся нервенна систэма хитается... Тикэ заплющу очи, як пидскочу! Ну як знов украдуть! Галиев там або Амангельды, так нехай... А то — чужи? Аббасовы, а то Клычхановы калтаманы?.. Так зовсим и нэ сплю...
— Ладно, иди вон в третий вагон, до Аргван-Тепе можешь поспать там на тюках сена. Из вагона на ходу поезда никто тебя не украдет. Ну а после боевого расчета пойдешь на ночь в наряд...
— О! Оцэ дило! Умну ричь и дурэнь поймэ! — радостно воскликнул обрадованный Вареня. — На ничь у наряд завжды напоготови!
«Хорош воин, — подумал Андрей. — Какие еще остальные будут».
Вслух сказал:
— Станцию не проспи!
— Договорились.
Андрей поднялся на тепловоз. Переводчик здесь не требовался: эшелон вел машинист Деточенко — украинец.
Помощником у него был прекрасно говоривший по-русски казах Махмудов.
Прошло совсем немного времени, состав тронулся, увозя Андрея к новому месту службы.
Стоя у бокового окна, Самохин наблюдал унылые, безжизненные пейзажи выжженной солнцем полупустыни, ловил приоткрытым ртом тугую струю врывающегося в будку горячего воздуха.
Мимо проносились жалкие, высохшие под жгучим солнцем пыльные кустики. До самого горизонта простиралась желто-серая слегка всхолмленная равнина, по краю которой медленно плыли вслед за поездом обозначенные сизыми силуэтами в горячем мареве вершины гор.
И так от переезда до переезда: пусто, безлюдно, невыносимо жарко.
Ближе к станциям, на которых были колодцы, встречались верблюды, ишаки, редко — люди. Кое-где Андрей видел наскоро сколоченные пакгаузы, склады под открытым небом. На запасных путях разъездов и полустанков струился над цистернами с нефтью и бензином горячий воздух: брось спичку — и все будет охвачено морем пламени. Вдоль железнодорожного полотна протянулись склады под открытым небом. Здесь было выгружено прямо на землю оборудование целых заводов.