Не было никаких сведений и о Флегонте Мордовцеве, следы которого, как теперь уже склонен был думать Яков, лишь привиделись ему на Дауганском кладбище и в ауле Карахар.
Не посылал больше через границу своих калтаманов и Клычхан.
Сам Яков все это время мучился жестокими приступами малярии с высокой температурой, начисто выбивавшими его из колеи. А полковник Артамонов никому другому не мог поручить поиск в песках, поскольку надо было хорошо знать и местность, и язык, и людей.
Такую задачу из всех офицеров отряда мог выполнить только Кайманов.
За все эти долгие дни и недели Якову ни разу не удалось встретиться и со Светланой: в Сталинграде шли невыносимо тяжкие бои, врачи в госпиталях сбивались с ног, неделями и месяцами не видя родных и близких.
Поговорил бы по душам хоть с Баратом, но и Барат уехал в военный санаторий долечивать руку.
Не было на Даугане и Самохина. Андрей мучился, налаживая работу оперативного погранпоста, воюя с братьями Охрименко, ефрейтором Чердаковым, переводчиком Вареней, с такими же под стать им, «воинами», собравшимися в Аргван-Тепе.
В канун октябрьских праздников Яков кое-как поднялся на ноги, но, выйдя на работу, почувствовал такую пустоту вокруг себя, как будто и через Дауган прошел фронт.
Единственное, что не слишком огорчало его, — отсутствие в самой комендатуре капитана Ястребилова. Схлопотав не без участия Якова «строгача» за историю с Чары Ильясом Авенир Аркадьевич сутками пропадал на границе, проверяя службу чуть ли не каждого солдата, не давая никакого житья начальникам застав. Всем своим поведением он как бы говорил: «Хоть я и получил взыскание, но лучше меня вы коменданта не найдете».
Угнетало Якова, так же как и других, крайне тяжелое положение наших войск на всех фронтах.
О чем бы он ни думал, что бы ни делал, все возвращался к мыслям: «Выдержат ли наши в Сталинграде...» и «Когда же наконец будет открыт второй фронт?..» Пока что никто не мог ответить на эти вопросы.
В отряде не было, пожалуй, ни одного солдата или офицера, который не подал бы рапорт об отправке в Сталинград. Начальнику погранвойск пришлось издавать специальный приказ, запрещающий писать такие рапорты. И вместе с тем целые подразделения, пройдя подготовку на пограничных заставах, чуть ли не каждый месяц отправлялись на фронт.
И все же, несмотря на отчаянно трудное положение на фронтах, что-то словно само по себе носилось в воздухе, назревало, еще не названное, позволяя надеяться на коренные перемены.
Сталинградские бои настолько затянулись, шли с таким ожесточением на одних и тех же плацдармах — ничтожно узкой полоске земли вдоль берега Волги, которую так и не смогли взять немцы, поскольку на левом берегу Волги отлично действовали и наша артиллерия, и тылы, питавшие фронт, — что вначале общая надежда: «Не возьмут немцы Сталинграда» — перешла в уверенность: «Наши выстоят, должны выстоять, не могут не выстоять!..»
Однако положение оставалось чрезвычайно тяжелым. Шли изнурительные бои на Черноморском побережье и на Кавказе; Гитлер беспощадной петлей голода продолжал душить Ленинград в невиданной по жестокости и продолжительности блокаде; все новые и новые советские части перебрасывались в Сталинград...
Наглотавшись с утра акрихина, кое-как справившись с очередным приступом малярии, Кайманов сразу же после завтрака срочно выехал на КПП Дауганского шоссе, куда вызвал его за новостями лейтенант Дзюба.
По каким-то соображениям Степан не посчитал возможным передать эти важные новости в телефонном разговоре, и Яков раздумывал, что бы это могло значить. Тем не менее предполагал, что новости Дзюбы, скорей всего, связаны с возвращением из прикордонья Амангельды, ходившего «в гости» к своим родным и знакомым.
По пути к Дзюбе Яков должен был заехать на Дауган к лейтенанту Аверьянову, беспокоившему его своим настроением.
Лейтенант, отправив очередные наряды, встретил Кайманова, как и полагалось, у ворот. Оба, не сговариваясь, прошли в Красный уголок, где был репродуктор — главный центр притяжения всех и каждого с начала войны. Присев возле репродуктора: не будет ли каких-нибудь важных сообщений, — Кайманов спросил:
— Рассказывай, что наработал, как несешь службу?
Аверьянов пристально посмотрел на него, сказал без обиняков:
— Хотите откровенно?
— Конечно. Зачем же нам в прятки играть?
— Не могу я больше оставаться здесь. У меня отец полковник, в Сталинграде воюет. Я — потомственный военный...
— А я что, гражданский, что ли? — покосившись на Аверьянова, сказал Яков. — Еще и формы не носил, уже был военным.
— Вы, товарищ старший лейтенант, пуповиной приросли к этим горам, — возразил Аверьянов. — Отсюда вас не отпустят. Да это, наверное, и правильно. Никто лучше вас не знает туркменскую границу. А мне не по нутру эта ваша тайная среднеазиатская война с восточными маневрами через аксакалов и разных ишанов. Я должен противника перед собой видеть... Вчера я подал третий рапорт капитану Ястребилову об отправке на Сталинградский фронт. Прошу вас поддержать меня перед командованием.
— Третий, говоришь? — спокойно переспросил Кайманов. — А я — три подряд еще в первые дни войны.
— Ваше место здесь, — упрямо повторил Аверьянов. — А я не уверен, что мое тоже здесь.
Кайманов промолчал, раздумывая, что Аверьянов, может быть, и прав.
— Сколько раз за это время был у аксакала Али-ага? У председателя аулсовета Балакеши? — спросил он.
— Был, товарищ старший лейтенант, и контакты устанавливал, как вы говорите. Но без знания языка, с переводчиком, много не наговоришь. Половина беседы уходит на взаимно-вежливые вопросы: как живешь да как здоровье, как чувствует себя семья? Инструктирую я и бригады содействия, проверяют они каждого, наблюдают за поселком: чуть кто посторонний, докладывают...
— Учти, в горах еще и чабаны есть, — сказал Яков. — На полях женщины, дети работают. К ним тоже наведываться надо: люди все видят, все знают. Они здесь — пограничники с малых лет.
— Все это правильно, только вы опять со своей колокольни судите, — возразил Аверьянов. — Потому что вам здесь все просто: вы здешнюю жизнь, как свое родное, изнутри видите. Кто, куда и зачем пошел, спрашивать вам не надо, сами знаете. А мне по нескольку раз, да еще через переводчика, спросить надо.
— Это верно, — неожиданно согласился Кайманов. — Ну что ж, Митя, — назвал он лейтенанта по имени, — видно, судьба... Буду поддерживать твою просьбу об отправке на фронт. И сам бы поехал, да не пускают. Наверное, ты прав. Как говорят у нас, каждая птица в своей стае хороша.
— Вот за эти слова вам спасибо... Да... Лейтенант Дзюба звонил вам с КПП, просил передать, пришел Амангельды с важными сообщениями.
— С этого бы и начинал!..
Яков быстро вышел во двор заставы, вскочил в седло, выехал за ворота...
Каждый раз, когда Кайманов проезжал родным Дауганом, сердце его охватывало щемящее чувство безвозвратно уходящего времени, неотвратимо наступающих изменений, особенно разительных в этот жесточайший, унесший сотни тысяч жизней, бесконечно долгий год войны.
В поселке не осталось не то что мужчин, в последнее время не было видно детей и женщин. Все ушли на трудовой фронт. Да и сам поселок с исчезновением караванных троп, верблюдов, ишаков, с наступлением автомобильного транспорта терял свое значение.
Раньше еще за много верст было слышно, как гремят колоколами караваны, поднимаясь по дауганским вилюшкам. Весело было видеть, как выходили они из-за гор, втягивались в долину Даугана.
Яков словно и сейчас видел, как мерно идут верблюды, раскачиваются на их горбах тюки, а на переднем верблюде ковровое покрывало с множеством колокольчиков. Колокол подцеплен и к грузу у последнего. В ноздри каждого вставлен бурундук — палочка: с одной стороны — с набалдашником, с другой — с ременной петлей. Идут верблюды быстро, в такт гремящей музыке ставят в пыль широкие подушки ног.