С рассветом Сеера проснулся, они спешно поседлали коней и распрощались с хозяевами. В пути опять молчали каждый о своем. Дорога становилась все лучше — горы постепенно переходили в холмы, укрытые высохшей травой и опавшими листьями.
— Как его зовут? — спросила Вязьма, когда солнце уже начало скрываться с небосклона.
— Его? — не понял Исинур. Придержал своего темно-гнедого, чтобы поравняться с ней.
— Коня моего.
— А, вот ты о ком, — Сеера вздохнул и, наконец, ответил: — Мотылёк.
— Какое ласковое имя, — улыбнулась дарра и почесала шею мерина. — Мотылёк, значит.
— Да. Это конь моей племянницы. Первый.
— Как же она вам его отдала? — Вязьма вспомнила горечь, которую испытала утром, оставляя Змейку в табуне.
— Ей уже было все равно.
Ледяной тон заставил ее устыдиться собственного любопытства. Девушка отвернулась, пытаясь скрыть свои чувства. Неужели вся семья Сеера погибла?
— Простите меня, Сеера. Мне жаль. Пусть они скачут по небесной степи, пока не станут звёздными цветами.
Вязьма с трудом нашла в себе силы произнести слова почтения к погибшим. В груди стало тяжело, ее терзало чувство стыда за свой народ, отвращение к содеянному ее братьями и сестрами. Ей даже казалось, что она вовсе не в праве извиняться перед Исинуром, что как-будто ее собственные руки в крови. Он только кивнул в ответ. Потом заметил ее растерянность, но ничего не сказал, поднял своего гнедого в рысь. Дарра выслала Мотылька следом.
Спустя два часа окончательно стемнело. На небе появилась белая, круглая, как блюдце, луна, освещающая их путь.
— Мы не будем останавливаться. Надо уходить, следом могут идти. Здесь дорога только одна, а в степи мы сможем затеряться. — Сеера кинул взгляд на небосклон. Ясное небо обещало светлую ночь, — Погода благоволит нам. Выдержишь?
— Я ходила на охоту за саблезубами, — ответила Вязьма, натягивая поверх колета полушубок, — мы сутками были в седле.
— Хорошо. К рассвету будем в белом лесу, там передохнём несколько часов и вечером уже окажемся на равнине.
Дарра кивнула.
В предрассветных сумерках её всё же стало клонить в сон. Широкий, ровный шаг Мотылька убаюкивал. Тишина леса и привычное бряцанье пряжек, мерный скрип седла. Сознание таяло, как и силуэты окружающих их деревьев. Где-то в ватной голове проскользнула мысль, что это, возможно, и есть тот самый лес, прозванный белым.
Не сразу Вязьма заметила, как напрягся ее спутник. Сеера вытянулся, точно струна, рука привычным жестом легла на бедро, к рукояти рунического кнута. Он обернулся к ней и замедлил своего гнедого. Сонная дарра, едва успев заметить этот жест, в следующий миг увидела синий отблеск на черных рогах.
Одним верным движением Исинур выставил зеркальный щит. Их было трое. Два еще совсем юных, едва достигших сотни расцветов, дарра, и тот что напал — широкоплечий мужчина.
Сердце Вязьмы было готово выпрыгнуть из груди, лицо словно опалило огнем. Она трясущимися руками схватилась за свой клинок, смутно представляя. что теперь будет.
За эти несколько секунд Демон успел закрыть её своей спиной; глаза снова ослепила синяя вспышка.
Движения выдавали в Сеере опытного воина — кнут был точен, как продолжение руки. Щит рассыпался серебряной пылью после второго удара противника, но демон уже успел рассечь шею одному из молодых дарр. Тенью метнулся вправо, отвлекая внимание от своей спутницы, бросил кнут на землю.
В один момент гнедой сам прыгнул в сторону, уводя всадника от удара; Сеера тем временем пропел:
— Чёрный ворон гладкое перо, твоё оружие теперь моё.
Второй молодой дарр был убит этим заклинанием, с помощью которого исинур создавал чёрные магические стрелы. Старший из них умел ставить щиты, но был настигнут обычной короткой саблей — лошадь позволяла Сеере мгновенно сокращать расстояние.
Вскоре на поляне, укрытой рассветными сумерками, они вновь остались одни. Вязьма продолжала судорожно стискивать рукоятку клинка, и эфес до боли впивался в ладонь. Оцепенение не оставляло её тело, а мысли лились беспорядочным потоком.
Её, как дочь высокого рода, с детства учили обращаться с оружием. И со своей магией, по той возможности, что была у безголосых дарр. Но для неё это было лишь искусством, танцем, игрой. Для неё это не было инструментом, как для демона, не было обыденностью. И никогда дарре не приходилось убивать или видеть, как убивают иные. Настоящий бой вовсе не имел ничего общего с красивыми поединками, которые Вязьма наблюдала на рунной арене.