Постепенно начали прибывать первые посетители. Диад Фер слушал их разговоры, но историю с мертвецом и его жертвами почти никто не поминал. Всех вокруг интересовал затонувший фрегат на котором спасался бегством лорд Кэкстон. Говорили о том, что шторм бросил судно прямо на остатки Тропы Великанов, поднимавшиеся из воды к западу отсюда.
— Чистая смерть. — сказал один.
— Да упокоится он с миром. — ответил другой.
Все пили не чокаясь. За Гарри Принца, за Кэкстона, за свободу Калимеры, за помощь Изумрудного острова, который здесь с любовью называли Анейринн.
Пирог таял во рту, Диад Фер медленно жевал его боясь, как бы желудок не взбунтовался. Но все было хорошо, пока Мария не предложила ему горячий напиток, называвшийся кофе.
— Почему «Грешный магистр»? — спросил Диад, чувствуя как обожженный язык горит огнем.
Мария перестала протирать стаканы. Один она оставила себе, а другой поставила перед Диадом. Сидр зашипел, столкнувшись с гранеными стеклом, и воздушная пенка образовалась над хмельным золотом.
— Вот вы мне и расскажите.
— Я? Но почему, что-то не понял…
— Это у нас здесь традиция такая. Каждый, кому понравилась наша таверна, должен рассказать свою историю о том, кто такой этот магистр и чем он так нагрешил. А потом я скажу, что в ней правда, а что нет.
Мария похлопала по плечу служанку, проходившую мимо с подносом, и снова повернулась к нему. Диад Фер попробовал сидр. Напиток слегка перчил на языке, но почему-то ему это нравилось, особенно, после гадкой горечи кофе. У девушки были зеленые глаза, такие же как у Ольстера, такие же как и у него.
— У магистра было трое детей. Жена его бросила, уйдя к другому. Дети умерли один за другим, пока не остался только один, да и того он перестал понимать. Потому он и грешный.
— И это все?
— Все.
— Вы плохой рассказчик. Где надрыв, где изюминка, где душа? Теперь и мой ответ не будет столь смешным.
— И каков же он?
— Грешны все, но «Грешный магистр» звучит лучше, чем «Грешная прачка».
— Или «Грешный гробовщик».
— Именно… Но все равно спасибо вам за вашу историю и счастливого пути.
Диад Фер положил несколько монет в специальное блюдо и пожал ей руку. Офицеры снова расположились за одним из столов и разложили свои карты. Рядом с ними сидел человек в штатском, но по выправке один из них. Карты он держал левой рукой, пустой же рукав правой был аккуратно подколот булавкой. Один из товарищей, не отрываясь от игры, протянул ему стакан с элем. Парень сделал несколько глотков и захохотал, когда расклад оказался в его пользу.
— Хренов ты счастливец. — протянул один, раскачиваясь на стуле.
— Руки чешутся тебя со стула опрокинуть, завистливый хмырь.
— Мое счастье, что их у тебя вдвое меньше чем нужно.
— Но ноги-то все еще при мне.
Стул с грохотом полетел вниз, но еще оглушительнее был хохот друзей незадачливого завистника. Диад Фер осторожно прикрыл за собой дверь и пошел прямиком к полустанку, притаившемуся среди кустов вездесущей сирени.
Обратная дорога смазалась как краски на холсте бездарного художника. Диад Фер жевал, когда было что жевать и спал, как только выдавалась такая возможность. Инструменты куда-то подевались, но он и не вспоминал о них, ведь ночник был все еще с ним, как и пухлый сверток, завернутый в теплый шерстяной платок. Ночник он очистил от комьев прилипшего к ним сырого чернозема и снова спрятал в сумку. Скоро они с ним вернутся домой. Честно говоря, ужасное вышло путешествие.
Он проснулся от судороги: тело скрючилось, словно боясь упасть, и паника заставила сердце биться чаще, хотя умом-то он понимал, что дощатое сиденье дилижанса не бог весть какая высота. Покосившиеся хибары предместий Вранограда он увидел еще издали и, так как дилижанс полз очень медленно, смог насладиться этим видом сполна. Вон и маслянистая речка, в которую заводы сливали все нечистоты, превращая ее в рассадник болезней. Едкий черный дым завис над городом грузным облаком. Ноздри уловили запах гари и паленых волос. Лето было сухим, и много домов сгорело как сухие дрова от нечаянно оброненной кем-то искры. Остальные же уцелели единственно лишь благодаря грозе, пришедшей с юга. То, что спасло жизнь одних людей, пропитав их дома влагой, обрекло на гибель других, швырнув их фрегат на беспощадные скалы. Но Диад Фер об этом не знал. Он не мог видеть этой беспощадной логики природы, уравнивающей всех и вся. Перед его глазами мельтешили лишь хлопья пепла и потерянные обреченные на голод люди, а на дороге валялись горелые птичьи перья. Еще несколько сотен шагов, и перед ногами разверзлось пепелище родного дома. Черные балки как кости великана свидетельствовали об эпохе, к которой уже не будет возврата.