— Даже не думай к этой шалаве на поклон ехать. — заявил Дивед Фер следующим утром.
Диад Фер поставил тарелку с кашей на тумбочку и поправил грозившуюся свалиться на пол трость.
— Каким я буду отцом, если не появлюсь на свадьбе собственной дочери? — тихо спросил он, словно обращаясь к самому себе.
— Каким ты будешь мужиком, если не убьёшь эту шлюху, брошившую тебя ради какого-то торгаша, воняющего рыбой?!
Дивед попытался подняться с подушек, но со стоном повалился обратно. Не слушая возражений, Диад Фер поднял одеяло и посмотрел на то, что у отца осталось от ноги. Желтая сукровица пропитала тряпичные лоскуты, туго перетянувшие колено. Ниже не было ничего, кроме серой наволочки. Ни о каком костыле уже и речи не могло идти как и о возможности ходить.
— Отвоевал швоё. — усмехнулся старик, похлопав себя по ноге. — Ни пороха, ни пороховниц, ни жубов — сплошное пашкудштво.
Диад Фер поправил одеяло и кивнул на начавшую остывать кашу.
— Ольстер присмотрит за лавкой. Через две недели вернусь.
— Драть его надо. И тебя надо — мало в своё время досталось.
Мужчина задёрнул занавеску и пошёл собирать вещи в котомку. Их у него было немного: кое-чего из одежды и пара инструментов, чтобы руки в дороге занять. Немного подумав, он задержался у ночника.
Из чего сделан детский смех? Из одуванчиков и прогретой солнцем травы? Из тёплого молока и материнских улыбок? Нет, детский смех был сделан из чугуна и света, из ночи и тысячи звёздных зайчиков, плясавших на потолке. Перед его взором возникла пухлая книга сказок с тонкими как волосы Лорелей страницами и бархатной багровой обложкой. Стоило погасить лампы и зажечь ночник, как дети наперегонки неслись в его мастерскую, обнимали за шею, залазили на колени и, щипая друг друга на самых страшных местах, слушали сказки о злых феях и храбрых принцессах.
Когда же сказки заканчивались, его волосы были заплетены в тяжелые косички, а руки изукрашенны якорями, нарисованными остывшим угольком из камина. И он журил Маркла за то, что тот опять испачкал руки и хвалил Ольстера за то, что он правильно понял мораль истории. Лорелей хохотала, глядя на отца, и просила от том, чтобы сегодня честь задуть ночник досталась именно ей. И как он мог ей отказать? Вечер был их временем, но временем чересчур коротким, хоть и бесконечно счастливым.
Диад Фер затянул лямки, накинул сумку на плечо и надел шляпу с широкими полями. Он подстриг росшую клочками бороду и почистил ботинки. Дочка, он увидит свою дочку. Ради одного этого ему хотелось жить.
Ольстер проводил его до порога. Диад Фер взлохматил его волосы и сказал внезапно осипшим голосом.
— Береги деда и себя тоже береги, малец.
— Скажи им, что я их люблю и… Прощай, отец.
Юноша вытер глаза и помахал рукой. Какой же он еще мальчик, слишком уязвимый, слишком чувствительный для этого мира.
Дивед, будучи больным, провожать сына отказался. Напутствием же его стало обещание геены огненной невестке и всем женщинам, когда-либо рождавшимся на земле. Диад Фер и не думал удивляться, услышав нечто подобное от своего отца. Хоть что-то постоянное есть в этом мире.
Солнышко щедро припекало. Он чувствовал тёплые прикосновения лучей на своей коже и смело шагал по булыжным мостовым Вранограда. Вороны разлетались из-под ног, сетуя на свою воронью судьбу. Диад Фер всю жизнь чувствовал с этими пернатыми некое родство и потому, поставив сумку на одну из изогнутых скамей, он угостил воронов тем, что осталось от завтрака. Птицы благодарно заворчали. Их чёрные перья лоснились на солнце словно тёмные изумруды. Красивые, черти, хоть и слишком шумные.
Умело лавируя между торговками и разносчиками газет, мужчина подошёл к костелу святого Искерия, затесавшегося между двух деревянных домов. Немного поразмыслив, он все же снял шляпу и толкнул тяжёлую створку двери.
Внутри было пусто, и как никогда ощущалось собственное одиночество. Пожилая леди бросила мелочь в ящик для пожертвований и торопливо покинула сей холодный свод, слегка задев его плечом. Диад Фер медленно приблизился к раке, в которой хранились мощи святого, и прикоснулся ладонью к холодной мраморной плите. Черепа, составлявшие убранство костёла, щерились желтыми костями, напоминая о том, что всех ждёт в конце. В который раз Диад Фер ловил себя на мысли, что хотел бы вычистить и выбелить эти кости. Но это дом Бога, не его.
— Ладно меня забыть, а с Богом-то как?
Диад повернулся на звук голоса и увидел перед собой отца Граллона, как всегда добродушно пытавшегося помочь очередному калеке дойти до скамьи. Он и сам был калекой. Длинные до плеч русые волосы скрывали отсутствие уха. Сам Граллон любил шутить по этому поводу, говоря, что теперь все, что влетело в его голову, там и останется. Как и подобает своему сану, он был обряжен в чёрную мантию с зеленой окантовкой на вороте и широкими рукавами, скрывавшими мягкие почти девичьи руки. Шестиконечное зеленое солнце мерцало на его груди, подвешенное на серебряную цепь. Мерцало, напоминая безжалостный глаз извечного судии, встреча с которым ждёт каждого по ту сторону смерти. Но глаза самого священника смотрели на прихожан гораздо мягче, чем это было принято среди их братии. Если бы он мог, то забрал бы их боль себе; если бы понадобилось, то он умер бы за них. Диад Фер знал, что отец Граллон на это способен.
— Я никого не забываю. — сказал Диад, пожимая протянутую для благословения руку.
Они сели на одну из низких скамей, и мужчина начал свой рассказ.
— Война неугодна богу, что бы не говорил первосвященник. Ольстеру не место там. Ди, вспомни себя, своего первого убитого. Не вороти голову, я же был там. — торопливо сказал Граллон.
— Мне пора. — отмахнулся Диад.
Не это он хотел услышать от своего друга. Впрочем, сейчас это уже не имело значения.
— Прости ее, ради ваших детей, прости. — сказал священник, торопливо осеняя его благословением, пока Диад не покинул костёл.
Рука замерла, чуть дрожа. Граллон молился про себя, словно чувствуя некую беду, нависшую над другом. Проклятие, тяготевшее над его родом, скелетов, живущих в шкафах. Но вот к нему приблизилась дама в серой вуали. Пора было возвращаться к своим обязанностям.