Рианнон подошла к одной из дверей и легко постучала. Вывеска в форме гроба колыхнулась на ветру и снова замерла. Им открыла старуха, мать гробовщика, убившего нечисть, и, не говоря ни слова, проводила их в мастерскую. Диад Фер брезгливо поморщился. Рваные газеты, окурки, опилки, ржавые инструменты, грязные тряпки и запах гнили и спирта были настоящими хозяевами мастерской. Чувствуя дурноту, он взял щипцы и принялся их протирать полой своей рубахи, не замечая, что оставляет на ней черные маслянистые полосы. Старуха пошамкала беззубым ртом, но ничего не возразила, а потом и вовсе ушла в другую комнату. Рианнон склонилась над телом, лежавшим на одном из столов.
— Как видишь, суккуба он убил, да и сам туда же отправился, слабак. Ты вовремя пришел. Я хочу знать, не перешла ли зараза на него. И предприми меры, если так и окажется. Пожалуйста.
— Это имеет значение для тебя? — спросил Диад, оставляя щипцы в покое.
— Да. — ответила Рианнон.
Рука в чёрной перчатке нежно дотронулась до живота. Диад Фер подавил дрожь и повернулся к телу. Щуплый, с россыпью веснушек на голых плечах — таких он повидал изрядно на своем веку. Но кто-то же уже сделал всю работу: вскрыл грудную клетку, извлёк сердце, вырвал клыки, нашёл нужный камень для рта…
— И кто же уничтожил сердце? Ясно же, что все сделано правильно. Я не вижу смысла в том, чтобы доводить до конца работу, начатую другими. Ты уж прости.
— А ты меня простил?
— Нет.
Впервые за все время их беседы Рианнон подняла сетку с шляпки и зачем-то сняла перчатки. Где-то рядом заскрипели колеса экипажа и захлопали крылья, вспорхнувших с соломенной крыши чаек.
— Они здесь все такие, гробовщики: неотесанные неряхи, жалкие пьянчуги. Будут мяться до последнего, прежде чем признают, что проворонили мертвеца. Мамаша думает, что раз съела его сердце, выполнив свой долг, то можно умыть руки. Знаешь, я ведь его видела: кожа да кости, шут, а не суккуб. В Вранограде его подняли бы на смех, а здесь он безнаказанно убил мою дочь. Нашу дочь, Ди.
— Ты сказала, что его сожгли с соответствующими молитвами. Чего же ты тогда хочешь от меня?
— Проверь. Просто проверь. И больше я ничего не попрошу никогда. Обещаю.
Рианнон подошла к нему почти вплотную, несмотря на то, что он сделал шаг назад. Мягкая рука прикоснулась к его лицу, повторяя линию морщин на лбу. Женщина попыталась улыбнуться, но только вытерла слезы и снова отошла в тень. Диад Фер отвернулся к столу. Труп юнца уже окоченел. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что камень был подобран неверно. Если бы он воскрес, то толку от булыжника не было бы никакого, намалюй на нем хоть десять зелёных солнц. Что же еще упустила его мать?
— Хорошо. Я проверю ещё раз.
— Спасибо.
Она ушла как призрак. Ему не нужно было смотреть в окно, чтобы знать, в какую роскошную карету она села и кто ее там ждал. Рождённая от союза кучера и торговки свечами, Рианнон была словно роза, выросшая из грязи. Роза, коронованная госпожой фортуной. Ногти скрипнули по столу. Кто-то прошаркал по комнате и тронул его за плечо.
— Пить-то што будешь, милый? — спросила старуха.
Диад Фер пожал плечами.
— Все, что нальёте, уважаемая.
Хотя бы в этом своем решении он сейчас был уверен.
Диад Фер устроился с ней на закопченной кухоньке. Угол подоконника все время врезался в бок, мешая сосредоточиться на янтарной наливке и соленых полосках неведомой рыбы. Старуха была не слишком словоохотливой, но по некоторым фразам все же можно сделать выводы о ее жизни. Да, гробовщиков здесь не любили. Единственно чистой в этих местах считали смерть в море, когда твоё тело съедят рыбы, а не земляные черви. Кажется, то были остатки какой-то древней религии. Хотя Диаду в общем-то было все равно. Местные предания и обычаи его никак не касались. Но про сердце он все же спросил. И про ожившего мертвеца тоже. Старуха опрокинула ещё один стакан и несколько оживилась.
— Вона што я тебе скажу, малой. Некому больше было, я у него одна осталась, с юных годков сама ростила, когда отец, его, гад энтакий, утоп. Ребеночком-то он славным был, да чего уж теперь слезы-то лить, скоро и сама там буду. Отцы наши нам заповедали, что делать нужно, чтоб сердца любимых для дел богомерзких не воскресли. Ведь так говаривали же? Чтоб моя кровиночка да нежитью стала? Да не в жизть! Где поганца сожгли? Да вон там за оградкой кострище старое. Уж и не чаял никто, что ещё пригодится честным людям…
Диад покатал жидкость на языке и поднялся со стула.
— Ночевать-то где будешь? Приходи буди сюда. Кроватка-то его теперь свободна…
Диад Фер кивнул и нацепил шляпу, порядком помявшуюся от дорожных неурядиц. Кострище так кострище. Может быть, этот хлюпик и правда не оплошал, а что умер, так с кем не бывает.