После непродолжительного молчания один из членов совета, очевидно распорядитель, встал и знаком пригласил Хиссо-ройо говорить.
— Братья! — начал Хиссо-ройо. — Речь моя будет короткой. Я предъявляю свои права на эту девушку и белого коня. Девушка — моя пленница и, следовательно, должна принадлежать мне. А конь — моя законная добыча. Кто может оспаривать мое право?
Хиссо-ройо умолк, выжидая.
Распорядитель снова поднялся и сказал:
— Хиссо-ройо предъявил свое право на мексиканскую девушку и белого коня. Пусть он скажет теперь, чем обосновывает это право.
— Братья и судьи, — опять заговорил Хиссо-ройо, — вы сами знаете, что требование мое справедливо. «Пленник принадлежит тому, кто захватил его», — так гласит наш закон. Он также и мой, потому что ваше племя — мое племя. Вы сами видели, как я первый поймал коня на лассо. Следовательно, и конь, и всадница принадлежат мне. Вы меня приняли в свою среду, сделали воином, потом военачальником. Скажите, обманул ли я когда-нибудь ваше доверие?
В ответ послышалось единодушное отрицание.
— Я верю в вашу справедливость, — продолжал Хиссо-ройо, — верю, что вы признаете законность моих требований. Теперь пусть встанет тот, кто оспаривает мое право, — высокомерно заключил Хиссо-ройо и замолчал.
Распорядитель заседания подал знак, вслед за которым раздался пронзительный крик глашатая:
— Уаконо! Уаконо! Уаконо!
Это имя поразило меня, как молнией. Ведь Уаконо был я!
Так, значит, Уаконо — соперник Хиссо-ройо! Тот самый индеец, которого мы привязали к дереву и одежда которого была теперь на мне!
Глашатай повторил свой призыв.
Ответом ему была мертвая тишина.
Среди индейцев было заметно недоумение и разочарование. Я один знал причину отсутствия Уаконо.
Неожиданный оборот дела еще усилил опасность моего и без того нелегкого положения. Я весь дрожал от волнения и, отпустив раздвинутые ветки, закрыл лицо. Так я боялся быть замеченным! Однако я скоро опомнился и снова решился выглянуть. В толпе заметно было движение, слышался шум и говор. В эту минуту из палатки вышел почтенный старик с совершенно белыми волосами (явление, редко встречающееся среди индейцев). Он сделал знак рукой, и все замолчали в ожидании.
— Братья! — начал старик. — Я, ваш предводитель и отец Уаконо, обращаюсь к вам за праведным судом! Не милости пришел я просить для своего сына, а только справедливости. Всем вам известно, что Уаконо — храбрый воин. Его щит украшен многими трофеями, отнятыми у ненавистных белых. Кто из вас станет отрицать его мужество?
В толпе раздался утвердительный гул.
— Хиссо-ройо — тоже храбрый воин, и я так же, как и вы, уважаю его заслуги.
Толпа громко и одобрительно зашумела. Видно было, что ее любимцем был не Уаконо, а Хиссо-ройо.
Отец Уаконо, очевидно, задетый за живое, после минутного молчания закончил свою речь несколько враждебным тоном:
— Повторяю вам, я уважаю Хиссо-ройо за его храбрость, но… прошу вас, братья, выслушайте меня. Природа двойственна. В ней есть день и ночь, зима и лето, зеленые равнины и мертвые пустыни. Так же двойствен и язык Хиссо-ройо. Его речь двоится, как язык гремучей змеи, и верить ей… нельзя!
Хнссо-ройо даже и не подумал защищаться против этого, вероятно, вполне справедливого обвинения. Он только ответил:
— Если Хиссо-ройо лжет, пусть совет не верит ему, а выслушает лишь его свидетелей. Они докажут, что Хиссо-ройо прав!
— Пусть сначала говорит Уаконо! Где Уаконо? — кричали члены совета.
Еще раз послышался зов глашатая, но, разумеется, вновь безуспешно.
— Братья! — снова молвил предводитель. — Моего сына нет в лагере, он поехал зачем-то обратно по нашей тропе и, наверное, скоро вернется. Ввиду этого я прошу вас на время отложить суд.
Среди присутствующих пронесся неодобрительный шепот. Хиссо-ройо снова обратился к совету:
— Я прошу только справедливости. По нашим законам суд не может откладываться. Пленники должны кому-нибудь принадлежать, и я предъявляю на них права. У меня есть доказательства. У Уаконо их нет, вот почему он и отсутствует.
— Уаконо не отсутствует! Он в лагере! — раздался чей-то голос. Неожиданное известие поразило всех.