Посеял он старые, испытанные виды овощей: редиску, салат, репу. Но как орошать грядки? Он решил этот вопрос в чисто арктическом духе, применительно к местным условиям, а именно – навалил на грядки футовый слой снега. Затем из совершенно фантастических соображений обнес огород изгородью.
Оказывается, изгородь ставилась не от кур и коров, а от волков и северных оленей. Волки очень любили валяться на рыхлой земле.
На другой день с севера подул ледяной ветер и положил конец брачной игре куропаток. Тепло вскоре вернулось, но мелодичные, высокие, взволнованные голоса преследуемых или просящих о преследовании птиц умолкли до иной полярной весны, которую нам не суждено было увидеть.
Следующий день выдался теплый, то была последняя чудесная кульминация весны. Золотистый гризли, едва заметный на рыжевато-коричневом фоне тундры, обнаружил останки оленя и проводил возле них свой досуг, которого у него было в достатке. У оленя еще сохранилась голова, на ребрах и хребте еще оставалось мясо. К счастью, волки были в это время на прогулке. Набив пузо, всю вторую половину дня гризли слонялся в ивняке у реки, не находя себе иного занятия, как повсюду тыкаться, во все совать свой нос. В конце концов он завалился спать на припеке поперек входа в лощину, ведущую к бараку. Что будет, если он вернется к скелету и волки застанут его там? Вооружившись погремушками, мы вышли с намерением спровадить его вверх по Истер-Крику, в его постоянный район охоты; примерно раз в неделю он проходил мимо нас вверх по реке.
Обмирая от страха, подкрались мы к дремлющему вороху теплой золотистой шерсти, уверенные – но все же не до конца – в том, что медведь убежит, и затрясли своими банками – погремушками.
Гризли так и помчался вверх по Истер-Крику, весь на виду, на солнце. Мы следили за ним до тех пор, пока не убедились, что он и не помышляет о возвращении. Как воздушный шар, подскочил в воздух вспугнутый им песец, огляделся, увидел медведя и бросился бежать.
– Господи, ты только посмотри, как он бежит! – возликовал Крис. – Он не может бежать прямо, он должен скакать боком и все время глядеть назад, не гонится ли за ним мишка!
Перед песцом вспорхнула в воздух пара куропаток. По простору тундры было рассеяно с дюжину стад оленей – самцов, одни дальше, другие ближе.
Некоторые из оленей были комолые: они сбросили старые рога, но еще не обзавелись новыми. Другие уже успели отрастить толстые бархатистые новые рога около фута длиной, решеткой черневшие у них над головами. Четыре кремовых снежных барана, ярко освещенные солнцем, кормились у подножья скал над нами. Все это не имело ничего общего с так называемым «пейзажем», какой бы смысл ни вкладывать в эту фальшивую, противоестественную абстракцию, а представлялось неким великим живым единством, где каждый занимается своим делом.
Я чувствовала себя здесь «своим человеком». Эта страна и ее животные внушали мне куда более отрадное чувство, чем то, которое дает красота.
Чувство, полярно противоположное тому разочарованию, с каким Вирджиния Вульф заявила: «Под зеленым листом ничего нет». Надежда – вот девиз дикой природы.
Но не один только данный момент определял все. Тут была еще и история.
Тысячелетия, в течение которых растения искали свое место под арктическим небом, а животные расселялись, тесня друг друга, пока все не утряслось в живом динамическом процессе.
Окружающая нас великая «среда» была отмечена печатью спокойствия.
Меняясь, она сохраняла равновесие. И мы жили в ней, являлись ее частью.
Каждое живое существо неукоснительно исполняло свое предназначение: олени в тундре, снежные бараны – вон под той скалой, лоси – в ивняке у реки, птицы – в местах гнездовий под Великим светом. От всего веяло могучим здоровьем и надеждой, говорившей: «Придите. Действуйте. Смотрите».
Мы ничем не напоминали форель, наглухо замурованную в берегах горного озера. Великое течение жизни, мерными волнами набегавшее из бескрайних далей, раздвигало горизонт. За пределами этой долины были другие края, такие же свободные и здоровые, населенные темными рябчиками, рысями и далекими деревьями.
Пприбытие эскимосов
Неведомо для нас самих время отсчитывало последние дни целой эпохи в нашей жизни. Пора ледолома быстро приближалась. И вот однажды на льду появились лужи, а назавтра вместо льда мы увидели текущую воду.
Леди любила текущую воду, которой она не видела с сентября прошлого года. Она подолгу задерживалась у воды, ходила в ней взад-вперед, глядя на нее сверху вниз, как на живое существо. Она поднимала лапу и трогала воду, знакомясь с нею. О, это ненасытное волчье любопытство! Приходилось окликать ее, чтобы идти дальше. Она могла не отрываясь смотреть на воду и пять, и десять минут подряд.
На следующий день мы услышали на реке одинокий, словно перекатывающийся взад и вперед, рев – это уже на все лето. Снежная рябь на озере опала.
Ворон, стоявший один – одинешенек на его голубом льду, наклонил голову и напился из лужицы.
Энди привез почту, теперь мы увидим его лишь по окончании ледолома. Он рассказал, что один ДС-3 и одна «Сессна» уже покалечились при посадке на рыхлый лед к югу от хребта, С самолета очень трудно заметить колдобины, когда рулишь по льду.
Прежде чем отбыть, он пролетел с Крисом над дальним концом волчьей тропы, уходящей к Эйприл-Крику. Там были густые заросли ивняка и множество заячьих троп. Это еще более утвердило Криса в предположении, что здесь должно быть волчье логово. Поскольку от нас Энди летел с почтой прямо на Анактувук-Пасс, он обещал, если удастся, сегодня же нанять там эскимоса и тотчас доставить его к нам вместе с собаками. Для поисковой экспедиции на Эйприл-Крик Крису были нужны вьючные собаки.
Вечер прошел весело, впоследствии мы с удовольствием вспоминали о нем.
Мы читали письма и вдруг обнаружили, что Курок и Леди уже вернулись домой с прогулки и лежат на вершине горы. Они махали хвостами, лезли целоваться, приникали к земле в полном волчьем приветствии и улыбались. Затем они дали нам незабываемое представление, а мы смеялись и хлопали в ладоши, поощряя их к веселью.
В этой чисто волчьей игре было много возни. Волки толкались, снисходительно похлопывали друг друга хвостами по спине, клали лапу на шею друг другу. Но главным в ней были прыжки. Леди прыгала вбок на целых шесть футов. Она прыгала вертикально, по-кошачьи выгибая спину. Она крутилась в воздухе так, словно ее передние лапы покоились на невидимом вращающемся диске. Потом она ложилась на землю и снизу вверх заглядывала в глаза Курку, обняв его лапами за шею. Белки ее глаз сверкали, когда она озоровато косилась на него, кончик носа пуговкой выглядывал между поднятыми губами.
Волки не были голодны, но Леди все же вопрошающе подошла к запасному входу, и Крис дал каждому по куску сушеной рыбы; это был скорее символический жест, чем кормежка. Уходя от Криса с куском рыбы в зубах, Леди взглянула на него снизу вверх ясными, серьезными глазами. Это был пустяк, но он произвел на нас глубокое впечатление.
Именно пустяки, игра пустяками и делают волков та кими симпатичными, – сказал Крис, меж тем как волки за прятывали рыбу. – Они очень милые твари.
У них очень развито чувство… – Я запнулась, подыски вая определение для какой-то совершенно несобачьей, чисто волчьей стороны их натуры.
Отношений, – сказал Крис.
Наутро, встав в пять часов, чтобы выйти вместе с ними в обычное для них время, он был очень разочарован, увидев, что их уже нет. Он вышел в шесть, захватив с собой кинокамеру.
Около десяти утра Леди пришла домой одна, и это не предвещало ничего хорошего. Раньше она никогда не возвращалась одна. К тому же она была ужасно взвинчена. Второй раз в жизни она «заговорила», глядя мне в лицо и без конца повторяя свое «оу – воу». Она была так расстроена, что я не пошла в барак, а осталась на воле утешать ее.
К полудню явился Крис и озабоченно оглядел окрестности. «Курок дома?»