- Потом накорми, напои, да спать уложи, - продолжил уже твердо, отстранил девицу мягко от себя рукой свободной, - да одежи дай новой. Тогда и разговоры говорить будем!
- Ишь, какой, - смех переливистый всю серьезность мою разбил да стойкость, пальцы сами будто невзначай на предплечье девичье опустились, - наглый, Баюша, прав ты, как всегда.
Легкий щелчок по носу, да меня вынесло прочь из избушки в неведомые дали.
- Будь по твоему, Волемирушка, соратник мой верный тебе веником все хвори снимет, кудесник он! – донеслось до меня далекое да задорное, а тело мое в свои объятия жар принял.
Как на печи прогретой под одеялом ватным оказался и сам не разумел. Соратником кот знакомый оказался, от оскала одного в мороз меня в самом жару бани ударило. Не веником мне он будто спину охаживал, а оглоблей проходился. Крик мой в шкворчании камней разгоряченных тонул, а руки ноги при ударе каждом дергались. А кот знал свое дело, парил, охаживал, да приговаривал:
- Банька парит – здоровье дарит!
Попарил – водой ледяной облил, и по кругу новому. Казалось, что кожу он с меня снял до косточек самых. Не ждал я, что живым мне выбраться из парной позволят.
Дальше меня в отрез ткани широкий замотали, в избу вернули, на лавку усадили. Миску до краев ухи наваристой перед носом поставили, ложку в руку деревянную всунули.
- Ешь, - голосом ласковым девица проворковала, - потом на печь забирайся. А утром обо всем с тобой и поговорим, сын навий. Раз баньку Баюши пережил!
Сон меня быстро сморил. Сначала волк по пятам гнался, потом кот за сапоги хватал, дева лесная хохотала да пальцем показывала, Забава в стороне плакала слезами горькими, над сестрицей моей остывшей, а Колобок на ветке сидел, да поучал меня уму-разуму. Благо, во тьму я провалился, да так, что петухов первых не расслышал.
- Вставай, Дуромир, - голос знакомый во тьму ворвался, содрогнуться заставил, - съедят тебя, не подавятся!
Глаза я распахнул, сел резко. Только поморщился, к боли готовый, да не почуял ничего. Нет, не так! Почуял я здоровье не дюжее, какого сызмальства не имел. Будто родился я заново в теле крепком, славном да силой переполненном.
- Колобок, - пробормотал я, руки свои разглядывая, верно впервые их увидал, - ты как тут оказался?
- Бая поймал, - вздохнул мучной и с печки на стол перепрыгнул.
Я ноги босые спустил с печи, огляделся. Никого, кроме нас с Колобком в избе не наблюдалось. Огонь весело потрескивал, шторы на оконце распахнуты оказались, дверь входная настежь раскрыта.
Спрыгнул я резво да к столу прошел, на лавку уселся. Меня полная чарка чая ароматного поджидала да бублики, маком обсыпанные. Колобок на них с подозрением косился, но не промолвил ничего. За дверью рассвет занимался, хоть за деревьями, ветвями переплетенными, разглядеть с трудом удалось неба чистого кусок. Серость полянку, на которой избушка стояла, объяла.
- Проснулся, молодец красный, - голос девичий, душу волнующий, от дверей донесся, - вот и хорошо.
Взгляд я коварный поймал, манящий. Головой мотнул, да только успел разглядеть рубаху расшитую, на тело влажное налипшую, волосы чернявые, в косу простую собранные, ноги стройные, под рубахой виднеющиеся. Снова сердце в груди зашлось, заколотилось, щеки жаром ошпарило, похлеще, чем в бане девы лесной. Взгляд я от девицы разгоряченной отвел, в чарку уткнул. В руку бублик схватил, в рот его себе и запихнул. Жевать принялся, чтобы не сказать лишнего да не позволить запретного.
Тело то мое, здоровьем наполненное, скоро да бурно на картину такую утреннюю отозвалось, тряпицу давешнюю, в которую я обернулся вновь, растопорщило в стороны.
- Милый молодец, - смехом девица ответила, - как ты там назвался, Волемир?
Подошла она к столу, тазом медным по дереву бухнула, нагнулась низко, прелестями своими заманила. Выпал бублик из руки моей ослабшей изо рта мычание донеслось невнятное.