- Не любит Карачун весну, - поведал кот, осторожно ступил на тропку заледенелую, - идем, времени не осталось.
Кивнул я, шагнул за котом. Стоило нам в ворота распахнутые войти, налетела вьюга, закружила, в воздух подняла. Вскрикнул я, не ждал такого. Колобок рядом кричал белугой раненой, а Бая шипел. От полета опасного голова закружилась, перед глазами все поплыло. Думал, сгину я среди коридоров запутанных да горниц темных. Ан, нет. Принесла нас вьюга в горницу широкую да пустую, на пол ледяной скинула.
Встал я на ноги, пошатнулся, рубаху поправил да вперед глянул. Там на лавке высокой со спинкой мягкой старец восседал. Смотрел он на нас без интереса. Волосы его седые до самого живота путались, взгляд глаз светлых ледяным показался. На плечах его накидка покоилась из шкур волчьих.
- Чего покой мой нарушили? – от голоса его, по горнице разнесшегося, все нутро перевернуло, на колени упасть захотелось.
- Я - Волемир, - однако, ответ я держал, не стал страху поддаваться, - сын Настасьи и Бажена названный. Еще давеча человеком слыл, а нынче навьим стал. С просьбой к тебе, владыка Нави, пришел. Сестра моя названная хворает, никто ее вылечить не в силах. А это спутники мои верные: Колобок, ныть любит и обижать всех вокруг, да Бая, кот Аи, что границы меж пирами охраняет.
- И почему я помогать тебе обязан? – бороду косматую почесал Карачун, посмотрел на нас как на букашек.
- Услугу я тебе обещаю взамен, - вздохнул я тяжко, и выдал, пока не передумал, - хозяином тропы смерти стану да моста Калинова. Вместо сына твоего пропавшего.
Встрепенулся Карачун, на ноги вскочил. Думал, что пристукнет нас всех разом. Ошибся. Владыка Нави прямо передо мной оказался, в глаза мои вгляделся.
- Так вот оно что, - голос его совсем иначе прозвучал, - нашелся, значит, Кощеюшка!
Моргнул я, с котом да Колобком переглянулся. Они, тем временем, также уразуметь ничего не смогли.
- Помогу тебе, согласен я на твои условия. Знаю я, какая хворь сестру твою губит, - произнес Карачун, головой мотнул да на трон свой вернулся, - и нет, не я ее наслал, - добавил, стоило рот мне открыть.
- Отчего ты решение поменял? – спросил тогда с опаской.
- Как сыну родному отказать, ежели просит?
Я прямо на пол и сел от новостей таких. Не верю! Как я, простой Видящий могу пропавшим сыном самого Карачуна являться?!
- Не веришь? – ухмыльнулся Карачун, - сестру свою ты сам и убивал. Вместе вы росли, а ты – дитя нави. Отравлял ее каждый день, каждую зиму. Вот она и руки поднять не может нынче. Но как на тропу смерти ты вернешься, терем свой отстроишь да начнешь души слушать, так и схлынет хворь. Оставит девицу.
- Теперь мне хода домой нет? – голосом упавшим я спросил, а по щеке слеза одинокая скатилась.
Не смогу теперь к Забаве свататься, не место ей среди мертвых. А мне не место среди живых. Племянников не поняньчу.
- Отчего же? – удивился Карачун, рукой махнул, - сходи, попрощайся с сестрой своей да с невестой. Потом возвращайся. Спутников своих в заложниках оставишь, чтоб остаться не надумал.
Меж нами снежинки закружились, завьюжились. За пеленой снежной показалась завалинка знакомая, там сестрица сидела, плакала горько. Вздохнул я да за снежинки шагнул.
- Не плачь, Лада, здоров я, - произнес я тихо, всю любовь в слова вложил.
Подорвалась сестрица, на шею ко мне броситься собралась, да только остановил я ее. Ладонь перед собой выставил, головой покачал.
- Из-за меня ты хвораешь, подойдешь – помрешь, - сказал горестно, вздохнул, - попрощаться пришел. Выздоровеешь ты, однако не увидишь меня больше.
- Как так, братец любимый?! – пуще прежнего слезы по лицу ее бледному потекли, рыданья из груди хрипами вырвались.
Сердце мое от боли да печали разрывалось. Только вот иначе не вышло.
- Отец мой настоящий – Карачун. Обязан я души сторожить да провожать. Маменька да тятенька наши у навьих меня отняли, в Явь переправили. Видно, хотели насолить владыке Нави, да привязались ко мне. Родным сыном кликали. Останешься ты навек сестрой моей. Ежели беда какая придет, помогу я.
- Братец, - выдохнула Лада несчастно и сознание потеряла.
Подхватил ее, чтоб не расшиблась, в избу отнес, на лежанку уложил да одеялом укрыл. Все у нее хорошо будет.
Вечер занимался, все по горницам разошлись после дня трудового. Хотел я с Забавой попрощаться, да передумал. Пусть сестра ей все расскажет. Иначе духу не хватит мне в Навь вернуться. Вздохнул, лик милый взглядом окинул, да в тени ушел. Запомнил улыбку ласковую, волосы пшеничные, стан точеный. В сердце ее сохраню, а сердце на замок закрою, в камень превращу, спрячу так, чтоб не нашел никто.