И была такова. Пальцы дрожащие к губам я прижал, провел будто в забвении да на березку снова оперся. Ноги держать перестали. Ух! Ну и девица! Смелая, красивая, только ради нее вернусь!
Глава 3
Деревья ветвистые небо перегородили, стоило мне за границу леса привычного выйти. Слухи ходили, что путников леший здесь плутать заставлял, тех, кто не по нраву ему оказывался – на веки в лабиринтах лесных оставлял. Поправил я палку с узелком на конце, что на плече покоилась. Забава собрала с любовью, на сердце теплело от одной мысли о красе. В лес я вошел уже глубоко за полдень, пришлось косым зайцем петлять. Деревенские ополчились за хулиганство мое. Потер щеку да скривился. Туда один из камней прилетел. Кузнец наш кинул, его дочь тоже среди девиц на реке визжала.
Стер со лба пот холодный да смело в кусты орешника заглянул. Не так страшен лес, как мужи деревенские. Ежели бы не сила в ногах, коей природа-матушка меня одарила сполна, не уйти б мне живым из дома отчего. С сестрой вот не попрощался. Ну, ничего, вернусь, обязательно обниму, еще и лекарство от хвори принесу!
Тишина нежданная меня насторожила. За орешником поляна оказалась, мхом заросшая, пнями утыканная, будто лесорубы прошлись. Да только вместо топоров острых в их руках дубины тяжелые лежали. Верхушки пней изломами полнились, а деревьев поваленных вокруг не виделось. Эко диво!
Шаг.
Второй сделал.
Сердце из груди вырывалось, поджилки дрожали, а больше и не услыхал ничего. Веточки под ногами не хрустели, трава не шуршала. Чудно. Прошел я к самому центру поляны, огляделся. Со всех сторон бурьян тропы скрывал, даже ту, с которой пришел. Почесал я макушку да решил присесть, подумать, в какую сторону путь держать. Бабуся-дворовая советовала к деве лесной идти. Только вот где ее в лесу искать, не рассказала.
Только я пень выбрал, где изломов меньше насчитал, опустил рядом с ним узелок да присесть собрался, как крик жуткий со всех сторон послышался. Подскочил я как ошпаренный, заозирался. Никого! Все та же поляна, тенью ветвей изогнутых от солнца скрытая, те же пни изломанные. А крик-то как появился, так и исчез. Пожал я плечами, может, почудилось оно?
Снова приладился, чтоб сесть удобнее, как голову мою будто разорвало изнутри. Закрыл я уши ладонями, на землю упал, в сторону откатился. В ушах зашумело, поляна перед глазами распахнутыми завертелась. Неужто, на лешака набрел? Он меня дурить вздумал?
Так я же Видящий, ни одному навьему меня не провести! Знать-то я это знал, да только с навьими раньше и не встречался шибко. Домовых да дворовых привечал, души умершие иногда во снах являлись, полудницу в поле видал как-то. Испугался тогда, чуть штаны не испортил – на вилы налетел.
- Про-очь! – сквозь крик расслышать я смог, - беги-и-и-и про-о-очь!
Глаза зажмурил, собраться себя заставил. Деревенских, вон не испугался, за границы леса привычного вышел, а тут от каких-то мороков по земле валяться удумал. Зубы я стиснул так, что во рту вкус появился железистый, да локти к коленям прижал. Оно обычно помогало со страхом справиться да болью. Бывало, что батюшка меня поколачивал за проступки, да ребятня деревенская колотила. Чужой я им остался, хоть и рос с ними вместе. Дразнили меня шибко, да только слова бабуси-дворовой глубоко врезались.
«Ты – это ты, ты не плохой и не хороший, за тебя поступки твои говорят. Ежели боль ты другим причиняешь любую, страдать заставляешь, то разве можешь ты себя честным назвать? А ежели зазря таракашку не обидишь, то так уж и лихо ходячее?» - молвила она тогда, за сердце хватаясь.
Взял я себя в руки, на ноги вскочил, палку свою от узелка освободил, ноги расставил да на поляну громко гаркнул:
- Выходи, лихо! Биться будем! Нечего голову мне дурить!
Ворон вдруг закаркал, захохотал будто. Теснее я палку сжал. Учили меня с мечом управляться. Как ходить начал, так и выпросил дрын у батюшки. Огляделся снова – никого, и тишина вновь накрыла.
- Я же тебя найду! – пообещал я с угрозой и ударил по пню со всей силы.
По тому, на который присесть пытался. Меня будто чурбаном тяжелым по голове стукнуло, по рукам волна боли прошлась, в плечи ушла, а оттуда по всему телу расползлась. Отлетел я на добрую сажень, спиной больно о пень очередной приложился, взвыл, как зверь раненый, но дрын из рук не выпустил. Не возьмут меня навьи! Одолею! Жизнь и здоровье сестры на кону!