Встал на ноги, болью бок прострелило, голову повело тут же. Выстоял, шаг обратно сделал, к обидчику. Только замер я в тот же миг, страх на мгновенье мной овладел – не пень больше мне угрожал. Волк огромный скалился, слюна вязкая из пасти его стекала, глаза желтые с яростью на меня взирали. Таких волков не встречал я в лесу знакомом. Все хвосты поджимали, стоило деревенских им углядеть. Даже дети малые серых гоняли. А тут волк с медведя ростом, шерсть бурая, в стороны топорщится, вокруг будто воздух рябит, трава к земле пригибается.
Ко мне шагнул, зарычал, лапой узелок задел, что рядом остался. Треснула ткань холщовая, наземь яблоки посыпались наливные, хлеб круглый, румяный в сторону покатился, мясо вяленое в грязи утопло.
Волк фыркнул, будто задумал так пакостить, и к земле припал.
- Не прощу! – сквозь зубы я процедил, дрын для удара занес, - Забавушкину любовь на помойку мне не выкинешь, лиходей!
Волк прыгнул, а я пригнулся низко и дрыном как мечом взмахнул. Визг меня оглушил на миг, а руку ведущую боль резкая пронзила. Перекатился через голову, на ноги сразу вскочил. Учили меня старшие – упал, значит не жилец. Нельзя падать в драке. Развернулся и еле успел снова дрыном махнуть, как только тот не сломался-то? Сам ведь его строгал зимой прошлой, чтоб по весне ранней за грибами сморщенными ходить. Ценились они выше обычных.
Волк мимо прыгнул, на лапы приземлился, к новому прыжку приготовился. Шерсть под лапой передней темнее стала, свалялась. Алая кровь на траву потекла. Задел его чудом одним. Собрался я, колени согнул, дрын снова занес, на боль нарастающую внимания не обратил. Зубами жизнь свою выгрызу, за труды Забавы порченные отомщу!
Оскалился волк, головой мотнул, снова прыгнул на меня. Готов я в этот раз оказался, палку свою острым краем вверх выставил, поддел ей охолуя под брюхо нежное и к деревьям метнул. Выдохнул протяжно, на колени упал. Все силы у меня удар такой мудреный отнял. За руку раненую схватился, перед глазами поплыло все. Не сметь! Бой не закончен!
Ведь не разглядел я, куда волка закинул, оружия не осталось, тело болело, а в голове шум нарастал. Скулеж жалобный слуха моего коснулся, а рядом со мной голос чей-то скрипучий раздался:
- Прыткий ты, Дуромир, сила есть, ума не надо. Что теперь лес без лешего делать-то будет?!
Глава 4
Обернулся я скоро, к нападкам чужим подготовился. Да только никого рядом и не оказалось. Пред очами моими расплывалось все, но человека али зверя какого я бы заметил. А тут трава, пни поломанные и хлеб. Видно, из узелка моего ажно до края поляны докатился.
- Кто ты? Покажись! – призвал я, волю свою в кулак собрал.
Волк поскуливал недалече, вот-вот нападать собирался. Приготовиться надобно, сестре еще не помог, чтобы мир этот покидать. А тут иная навья образовалась, еще и невидима.
- Слепой, что ли? – обиделся голос, - говорила мне мамка, не связывайся с болезными. И зачем я только в узелок этот попросился? На голову свою бедовую, дома засиделся. Заскучал! Эх, тятька в поле с утра, отходил бы мне бока лучиной, ввязываться бы не стал. А тут уж и поваляли и попинали. Охолуи!
Глаза мои округлились как блюдца чайные, а брови на лоб полезли. Ведь разглядел я, кто со мной тут говорил так странно. Хлеб, который рядом лежал1 Вместо рта прорезь неровная, открывалась вместе со словами колкими, глаза узкие щелочки, не разглядеть, имелись у хлеба они али нет. Да две дырочки, верно нос. Сам он округлый, серо-бурый, как мишка лесной, на вид черствый. Позавчерашний?
- Ты кто такой? – промолвил я голосом охрипшим, со лба кровь утер рукой невредимой.
С чудом этим про волка я позабыл да про то, что опасность мне грозила.
- Колобок я, - обида в голосе хлеба проскочила, - от бабушки ушел, от дедушки ушел, - и замолчал, будто ожидал чего-то, - и? – потребовал, голос повысил, - неужто не слыхивал обо мне?!
- Нет, - пробормотал я да попробовал на ноги встать, оглядеться надобно, - думал, тебя Забавушка мне положила, чтобы не оголодал. Ты навий?
- Какой навий?! – возмутился хлеб, туда-сюда передо мной прокатился, - Ко-ло-бок я! Бабушкин-дедушкин, мамкин и тятькин!