- Ничего не понимаю, - почесал я затылок да приметил волка.
Лежал он без движения в другом краю поляны. Из бока его дрын мой торчал, а вокруг лужа натекла бурая. Глаза, еще недавно пламенем мерцавшие, прикрыты оказались, а из пасти язык вывалился. Выдохнул я с облегчением, расслабился немного.
- Еще бы, понимал ты, Дуромир же, - прервал свой рассерженный говор Колобок.
Он ведь, пока оглядывался я, все молвил и молвил, со словом каждым злился, ярился, подпрыгивал.
- Почему зовешь так чудно? – спросил я озадаченно, - Волемир я.
- Волемиры таких глупостей не совершают, а ты, охолуй, зло сотворил, - пропыхтел шарик хлебный и супротив меня замер.
Посмотрел с осуждением, тут-то я и разглядел глаза его. Широкие, цвета гриба чайного, один прямо на меня смотрел, а другой в сторону волка косился.
- Это ты про лешака? – вскинул я брови и на шаг отошел.
Что-то сердце в груди забилось чаще, а руки-ноги похолодели. Ежели прав мучной, и лешак волком обернулся, чтобы меня напугать, несдобровать мне. Мало того, что я лес защиты лишил, все кикиморы, водяные да прочие навьи на деревню пойдут, так и хозяин Нави, грозный Карачун не обрадуется. Ведь все навьи – его дети. А какой родитель с пониманием примет, когда ты его ребенка дрыном да в бочину? Дела!
- Про него, охолуй, - проворчал Колобок да покатился прямиком к волку, - проверить надобно, может, не сильно ты его пришиб?
- Он же сам, - губу я нижнюю оттопырил, руки на груди скрестил, да поморщился тут же, одна так и не зажила, - вон, - тут же показал мучному свою оказию, - видишь?
- Глаза б мои тебя не видели, Забава мне вовек не расплатится, что на уговоры ее согласился! – бухтел Колобок, а сам уж к волку подобрался, принюхался.
Я не растерялся, следом подкрался, вокруг огляделся, вдруг кто еще вокруг со мной заговорить вздумает. Лежал волк поверженный, не шевелился. Даже совесть в душе моей шевельнулась. Мог бы я его и не так сильно на дрын насаживать. Откинул бы, да по голове, чтобы дух вышибить. Там бы и честь знал.
- Еще один охолуйник! – выругался Колобок да со всей силы на морду волчью запрыгнул, - хватит претворяться! У меня из-за вас чуть сердце не остановилось!
- Нет у тебя сердца, - проворчал голос незнакомый, а на месте волка дед лохматый оказался.
С вершок ростом, в лаптях лубяных, глаза хитрые, а в руках дрын мой.
- Ты же хлеб, - и расхохотался.
Желанье у меня возникло прямо тут, пред ними на гузно и присесть. Эка невидаль! Глаза я протер, головой помотал, не поменялось ничего. Все также дед предо мной сидел, а рядом мучной подпрыгивал.
- Знакомы вы что ли? – ничего умнее не пришло в голову, чем спросить такую нелепицу.
- Все мы знакомы, - крякнул дед да дрын мой обратно протянул, - ты уж прости, Видящий, не со зла я, проверить тебя решил. Мало ли, человечины в тебе больше али навьего.
- Что? – пробормотал я озадаченно, палку взял без дум лишних, это что такое дед молвил?
- Дуромир он, - вздохнул Колобок, вокруг меня прокатился, - в голове пусто, как в поле осенью поздней. Болезный, дедко, мамка его роняла не раз из люльки верно.
Палку я стиснул крепче, не посмотрю, что существо живое, вот приколочу к земле-матушке, будет знать, как меня обижать! Почуял будто Колобок, за деда закатился, из-за спины его выглянул.
- Один из нас ты, малец, - пояснил дед да на ноги встал, Колобка защиты лишил, - навий.
- Как навий? – голос охрип мигом, а я пошатнулся, хоть поляна пред глазами крутиться давно перестала, - люди родители мои.
- Не знал ты настоящих, - фыркнул мучной и подпрыгнул, - приемные тебя маленького нашли, пожалели, никому не сказали. Токмо волхв знал, что потянет тебя назад, в Навь. Меня к старосте вашему определил, в соглядатаи. А тут Збыслава, сдружились мы с ней.
- Никуда меня не потянуло! – воскликнул я, дрын свой наполовину в землю загнал.
- Не занудствуй, - одернул дед мучного, - соколик разузнал только, что навий сын, а ты ему все уши занял болтовней своей. Проверку ты прошел, как говоришь, кличут тебя смертные?
- Волемир, - сиплым голосом отозвался я, рот открывал да надышаться не мог.