- Хорошее имя, правильное, - довольно кивнул дед, - меня лешим кличут али дедко. Нет у навьих имен, только смертные удумали названья всему придумывать, глупцы. Спрашивай уж, соколик, чего гложет тебя?
- Сестру хочу спасти от хвори неведомой, - мотнул я головой, и то верно, не о себе думать сейчас надобно, сестра чахнет с каждым мигом, - названную, - добавил я неуверенно.
- Дело важное, но бесполезное, - пробормотал Колобок, но леший его бородой наотмашь ударил.
- Мне лекарство неведомо, токмо владыка наш, Карачун, может знать.
- Сказали мне, - кивнул я горестно, голову повесил, - деву лесную отыскать велели, чтобы к Нави проводила, да путь указала.
- О, - губы лешего в трубочку сложились, а глаза в полумраке лесном засверкали, - деве, говоришь? Горяча, лиходейка!
Щеки жаром обдало, а дыханье сбилось. О чем это дедко молвил?
- Не смущай его, - фыркнул Колобок, - младой еще, токмо в губы и умеет что целоваться.
Пуще прежнего жар мной овладел. Пред взором внутренним тут же глаза лазурные возникли, губы пухлые да дыханье частое, сладким привкусом клубники наполненное.
- Провожу я тебя, - отвлек меня Колобок, да как под колени мои прыгнул.
Вскрикнул я, на спину повалился, пред глазами образы приятные потухли, только поплыло все от слез злых. Боль по телу прошлась нежданно.
- Чего ж сразу не сказал? – выдохнул я тяжко и закашлялся.
- А ты и не спрашивал. Собирай свои пожитки, да поспешим, к вечеру надобно до девы добраться, иначе навьи тобой поужинают, даже косточек не оставят.
- Я же один из вас!
- Человечий дух из тебя не вышел покамест, - ответил дедко вместо мучного, - попутают с голода. Идите с миром, а ежели мне помощь понадобится, не откажите старику уж, уважьте.
Я кивнул, да пополз, в сторону тряпицы порванной и ужина нехитрого, что Забава собрала. И то верно, поспешить надобно, сестру спасти!
Глава 5
Долго ли коротко, но попалась под ноги нам с мучным тропка исхоженная. Среди бурьяна, которым я изодрать остатки рубахи да шаровар успел, пока за Колобком следовал. Назвал бы его словцом крепким, но нечисть обзывать – себя не ценить. Четвертые сутки мы плутали под хриплый бубнеж Колобка. Припасы давно уж кончились, одежа истрепались, ноги истоптались, а избушка заветная, где дева лесная жила, никак не появлялась.
- Вот! – воскликнул мучной, на аршин подпрыгнул, вокруг себя с десяток раз крутанулся и с важным видом на меня уставился.
Я же, грязный, голодный, замерзший желал об одном: вернуть свой дрын, что на поляне у лешака остался, да как следует бока ржаные отходить. Колобок снова подпрыгнул в нетерпении, вздохнул расстроено и поспешил в очередной бурьян.
- Дуромир как есть Дуромир, - донеслось до меня язвительное, - глаза спрятал свои, дальше носа не видать! А мы пришли уже! Сказал же, выведу тебя, - запнулся мигом, да тут же продолжил, только скорее, слова глотая, восторженно, - это же папоротник хмельной! Единственный из папоротников, который цветет дважды в год! Его давно в Красные дощечки занесли, что у волхвов в столице покоятся! Вот удача, так удача! Я же теперь кого угодно могу заморить до смерти, осталось найти, чем собрать, Дуромир! Подойди, подсоби!
Только я уже не слушал, я избушку разглядел среди пролома в бурьяне. Отчего-то замерло все внутри, сердце еле билось, а дыханье остановилось. Стояла она на пнях высоких, похожих на лапы куриные. Маленькая, что и ребенку тесно там стало бы, ни окон, ни дверей. Вокруг частокол из дрынов острых, на которых черепа висели, человечьи напоминали, а по земле, от травы любой да бурьяна свободной, туман стелился. Густой, в зелень окрашенный. До того жуть меня взяла, что на шаг я отступил, ком, к горлу подступивший, сглотнул.
На паре черепов вороны сидели, черные, огромные, не видал таких доселе. Глаза-бусинки глядели внимательно, а клювы мощные пугали. Камень проломят, не то, что череп.
- Чего застыл? – недовольно испросил Колобок, рядом оказался, - неужто, боишься, что с тебя морить людей начну?
- Пришли мы, болтун, - одними губами прошептал я, да еще на шаг отступил.
Что ж это за дева жила в месте таком гиблом? Чуяло сердце мое, что смертному туда дорога закрыта, не вернуться. За частоколом сразу чаща тьмой скрипела, будто и не имелось ничего после избушки.