— Интересный у вас отец, — улыбнулся Егоров. — И может быть, именно из-за того, чтобы не навлечь гнев властей на этого человека, мы бы советовали вам посидеть дома, потерпеть еще немножко.
— Вы не должны удерживать нас от борьбы, когда фашисты берут наш народ за горло! — высоким напористым голосом вдруг заговорила одна из девушек, маленькая, вертлявая, внешне будто бы совсем несерьезная. — Я целый месяц одному гардисту голову морочила, позволяла за собой ухаживать, только чтобы обучил стрелять из пистолета. — И вытащив из-за пазухи крохотный, словно игрушечный пистолетик, она выстрелила в тонкую ветку бука. Ветка надломилась и повисла. — Кроме того, нас прямо с лекции могут угнать в Германию… Мы хотим к вам!
— Да, отряд боевой, — теперь уже безо всякой иронии признал Егоров. — Ладно, идите отдыхайте. А утром поговорим. — И он попросил Сенько как можно точнее перевести русскую пословицу: «Утро вечера мудренее».
И вот сейчас Мыльников предложил свой план использования этой группы студентов. Надо разослать их по большим городам, чтобы вели там агитационную работу. Попробовать поговорить об этом и с профессором.
— Отряда еще нет, а мы в такую даль зашлем свою агентуру… — заметил всегда осторожный, неторопливый Ржецкий и сам же поправился, сказав, что нельзя упускать удобного момента, когда студенты возвращаются в свои учебные заведения.
…К командирскому биваку студенты подошли нерешительной молчаливой кучкой. Но когда комиссар предложил им сесть и закурить, они оживились.
— Товарищи, время у нас теперь на вес золота, поэтому сразу перейдем к делу, — предложил Егоров. — Позвольте сначала задать вам вопрос: если бы нашего отряда не было, что бы вы делали?
— Поехали бы в Братиславу, — ответил за всех Богуш Зламал.
— Но ведь вы сами говорили, что в большом городе еще опаснее, — заметил Мыльников, — что прямо с лекции могут угнать в Германию.
— Конечно, опаснее, там в случае облавы некуда бежать, — вмешалась та девушка, которая рассказывала про гардиста, научившего ее стрелять. — Но не терять же учебный год из-за фашистов!
— Значит, все же пошли бы, — задумчиво, словно самому себе, сказал Егоров, потом пытливо посмотрел каждому в глаза и спросил: что если к этой опасности увоза на каторгу в Германию добавить еще и партизанский риск.
Богуш так и вспыхнул, его умные, темно-серые глаза сверкнули решительно.
— Если это для освобождения Родины, тогда нас ничто не остановит!
— Я слышал, у вас радиоприемники не забрали, значит вы знаете, что делается в мире. О Зое Космодемьянской что-нибудь слыхали? — спросил Мыльников.
— О-о, Зоя! — воскликнуло сразу несколько человек.
Богуш заявил, что они слыхали не только о Зое Космодемьянской, но и о Гастелло и Лизе Чайкиной. А в заключение кивнул в сторону девушки, которая за время прихода в отряд не проронила ни слова и казалась очень замкнутой.
— Это наша Зоя!
— Вот как? — с любопытством посмотрел на нее Ржецкий. — Чем же она себя проявила?
— Она выгнала из костела двух гардистов, сказала, что предатели своего народа не могут молиться рядом с честными людьми, — пояснил Богуш. — А когда те пригрозили ей арестом, ответила, что не боится их.
— Как же они ее не забрали?
— Народ защитил, сам фарар, священник вышел из церкви и вступился за нее. С тех пор ее и прозвали Зоей.
— Вот вы оказывается какая, — тихо сказал Мыльников девушке, которая опустила глаза, красная от смущения. — Ну что ж, тогда слушайте. Вот такое будет задание, вернее сказать просьба… — И он изложил план агитационной работы в Братиславе, в шутку предупредив, что там нельзя будет выгонять из церкви даже самого Шане Маха.
План, предложенный командованием отряда, студентам так понравился, что они, отказавшись даже от обеда, тут же отправились в путь.
Повел их Петраш Шагат, считавшийся уже опытным партизаном. До войны он окончил первый курс учительской семинарии. И вот теперь пошел «продолжить учебу».
Свое оружие студенты оставили в отряде, а вместо него уложили в рюкзаки пачки принесенных подпольщиками листовок с воззванием Словацкого национального совета.
Только Петраш, пользуясь тем, что про его пистолет не знал даже отец, трогательно благословлявший сына в далекий путь, на опасное дело, не сдал его.
Шагат-старший не скрывал своей печали при расставании с сыном.
— Тут один русский рассказал мне: когда попал к фашистам, то думал лишь о том, чтобы случайно не выдать своих. Ведь тогда отцу и матери будет всю жизнь за него стыдно. Подойди, пусть командир пожмет твою руку. — Он кивком головы указал на Егорова и ушел к своему биваку, не оглядываясь, видимо, скрывая слезы.