Братислава… Братислава…
Но однажды утром в городе появились белые птицы. И все черное как будто посветлело. Даже мрачные думы людей.
Это случилось на пятый день жизни «студентов» в столице, после того как они принесли из лесу свои рюкзаки с листовками…
С самого начала войны не было в Братиславе такого дня, как этот. Спозаранок дома и задворки наполнились тревожным шепотом. Из каждого двора время от времени выходил кто-нибудь и, словно прогуливаясь, обходил вокруг дома, внимательно осматривая стены, точно они должны были полинять за ночь или обновиться. А когда совсем рассвело, на улицах послышались свистки полицейских. Заметались гардисты. Они внезапно окружали кварталы, останавливали и тут же обыскивали прохожих.
Некоторых куда-то уводили или увозили в «черных воронах».
Причиной этого шума были листовки, появившиеся за ночь на домах почти каждого района города, и даже на здании главного велительства, где заседал сам Шане Мах.
Только на окраинах как всегда стояла тишина. В учительской семинарии шли запоздалые в связи с военной обстановкой приемные экзамены. Сдавшие экзамены или получившие отказ выходили на улицу и собирались тесной кучкой у доски объявлений. Казалось бы, уж теперь-то им меньше всего интересны условия приема, которые расклеены на доске. Но все почему-то стремились именно к ней. И против обыкновения говорили там только шепотом.
Вот из семинарии с хохотом выскочили две девушки. Обе блондинки. Одна в голубом платье, быстрая, вертлявая. Другая в старом сером костюмчике — вероятно с материнского плеча. Эта немного поспокойнее. Их, конечно, приняли в семинарию, раз они были так веселы. Приближаясь к толпе парней, они вдруг насторожились, стали пробираться к самой доске объявлений.
На доске, прямо на «условиях приема», была налеплена небольшая, напечатанная жирными буквами листовка. И девушки, перебивая одна другую, почти торжественно, как стихи, прочитали вслух воззвание партизан:
— Словаки и словачки! Чехи и чешки! Граждане, населяющие Словакию!
Красная Армия уже освободила свою землю от немецко-фашистской нечисти. Теперь она победоносно шествует на Берлин, освобождая по пути страны, подпавшие под иго кровавого Гитлера.
Банска-Бистрица, Зволен, Турчански Святи Мартин, вся Средняя Словакия охвачены пламенем партизанской борьбы.
Братья и сестры! Бросайте работу на предприятиях, обслуживающих фашистский режим Ежки Тисо! Идите в партизанские отряды!
За полное освобождение нашей Родины от фашизма!
За братское содружество Чехословакии с Советским Союзом! Слава победоносной Советской Армии!
Смерть всем, кто посягнет на нашу свободу!
А радио в это время кричало на весь двор семинарии:
— Это ветер с Фатры, где засели красные. Это дело рук коммунистов…
— Чего же вы смотрите? — вдруг раздался писклявый голос краснощекого толстяка, которого в семинарии все сторонились, потому что отец его был большим начальником в управлении гардистов.
— А что нам делать? — прикидываясь непонимающим, спросил Петраш и покосился через плечо на подошедшего толстяка.
— Сорвать! — крикнул тот и протянул было пухлую, белую руку.
Но кто-то ударил его по руке, и он отступил удивленный.
— Как же ты сорвешь? Может, это сам директор вывесил? — с явной издевкой спросил один из старшекурсников.
— Я пойду! Я заявлю! Я…
— Беги! Смажь пятки скипидаром! — откликнулось сразу несколько человек.
— Беги! Я с первого дня поняла, что ты будешь доносчиком! — с жаром сказала девушка в голубом. — У, ябеда!..
Толстяк медленно пошел по тротуару в переулок. Он решил всех обмануть: зайти в семинарию с черного хода и доложить.
Этот случай как-то сразу объединил оставшихся возле листовки. Завязался тихий непринужденный разговор.
Петраш стоял чуть в сторонке и, стараясь оставаться безучастным, слушал.
— Если меня не примут в семинарию, уйду к партизанам, — откровенно, при всех заявил Вацлав, худой, выросший, очевидно, в большом недостатке юноша.
— «Если не примут»! — передразнил его другой. — Да меня вот и приняли, а знал бы, где партизаны, сейчас ушел бы к ним!
— И я бы ушла! — сказала девушка в голубом, прижимаясь к притихшей подружке. — Божка, ты пошла бы?
— Что ты, Власта! Я выстрелов боюсь еще больше, чем крыс! — ответила та.
— Не ваше дело война! — заявил невысокий широкоплечий крепыш, которого Петраш заприметил с первого дня. — Это вот нам надо идти! У меня все равно брата и отца убила бомба…