Он оказался прав.
Вернулся мадьяр сияющий, возбужденный.
— Спасибо! Приняли! Ты гений, Вацлав!
Последним вызвали самого старшего среди новичков, Петраша Шагата, который по документам переходил из Бистрицкой семинарии в Братиславскую.
Пригладив пальцами зачесанные назад каштановые волосы, он направился в кабинет, стараясь, чтобы никто не заметил его волнения. Дело в том, что фарара, этого человека с рассеченной бровью, Петраш знал давно. И опасался, что тот его узнает. Бровь фарару рассек крестом приговоренный к расстрелу коммунист, которого служитель культа заставлял раскаяться и предать товарищей.
У неплотно прикрытой двери встал Богуш.
— Ты с Горегронья? — спросил Петраша директор, как в ванне утонувший в мягком кресле.
Петраш еще не успел ответить, как фарар, полулежавший в таком же кресле по другую сторону огромного письменного стола, спросил директора, когда поступили документы этого юноши и почему он его не помнит.
— Приняли мы его во втором потоке. А когда все ходили на исповедь, он болел, — пояснил директор. — Он сын фабриканта из Банска-Бистрицы. Их фабрику сожгли партизаны. Вся семья выехала оттуда.
— Подойди ближе! — строго сказал фарар, и правая, рассеченная бровь его шевельнулась, поползла вверх.
Юноша приблизился всего лишь на шаг. Остановился и цепкими серыми глазами стал посматривать исподлобья то на телефоны посреди стола, то на окно, то на дверь, в которой изнутри торчал огромный ключ.
— Почему ты не смотришь мне в глаза? — спросил фарар.
Он встал и сам подошел к юноше. Приблизил к нему свое лицо. Колючие серые брови его при этом опускались, хмурились, а шрам на брови надувался, краснел.
— Где я тебя видел раньше?
Петраш пожал плечами.
Директор следил за этим поединком, выронив из мундштука сигарету.
— Ты в концлагере под Бреславлем был? — задал новый вопрос фарар и тут же ответил на него утвердительно. — Тогда какой же ты сын фабриканта?
— Да! Был! — неожиданно для себя выкрикнул Петраш. — Да, я был в этой душегубке! И вы там были, божий слуга! Вы давали целовать крест тем, кого отправляли на виселицу или в печь! А я был среди тех, кого вешали да жгли…
Отворилась тяжелая дверь и вошел Богуш. Он повернул ключ, торчавший во внутреннем замке.
— Что это значит?! — опешил директор и потянулся к телефонной трубке.
— Сидеть! — сквозь стиснутые зубы приказал Петраш, вынимая из кармана маленький блестящий пистолет.
Рука директора так и застыла в воздухе. А фарар, отступив назад, плюхнулся в кресло так, что пружины заворчали, будто дворняжки. Теперь серые брови его нависли над самым носом, а шрам белой полосой протянулся через весь лоб.
— Петраш, не связывайся с ними. Запрем обоих, оборвем телефонные провода и уйдем, — сказал Богуш.
— Зачем же уходить? — возразил тот. — Мы еще не все сказали друг другу.
— Уходите! Я не буду звонить в полицию, — попросил умоляющим голосом директор.
— Клянусь вам! — подхватил фарар.
— Цену вашей клятвы мы знаем, — отрезал Петраш. — Вы должны нас обоих вывезти за город на своей автомашине.
— А за городом вы с нами ничего не сделаете? — боязливо спросил директор.
— Если не тронете нас, с вами тоже ничего не случится. Партизаны не обманывают!
Услышав такое, директор и фарар медленно, с вытаращенными глазами встали, как перед самым большим начальством.
— Если ты настоящий партизан, то мы… мы… — начал фарар.
— Отвезем, отвезем, конечно! — подхватил директор.
— Предупреждаю, под вашим сиденьем в машине мина, — приврал Петраш для острастки. — Если у шлагбаума вздумаете хоть мигнуть гардисту, все взлетим на воздух!
— Нет! Нет! — попятился директор.
А фарар пообещал:
— Что вы, пан, соудруг партизан! Мы будем тихо… Мы…
— Через приемную идите спокойно, как обычно, — посоветовал им Петраш — Я пистолет спрячу, никто не должен знать, что здесь произошло.
— Правильно! Спасибо, соудруг, пан партизан! — залебезил фарар. — Никто ничего не должен знать…
В приемной он, натянуто улыбаясь, сказал студентам:
— Дети, идите с миром домой. На исповедь придете завтра.
Все, кроме Божены, недоуменными взглядами проводили эту странную четверку: решительных Петраша с Богушем и загадочно притихших директора с фараром.