— Ну скажите на милость, вас-то за что схватили мои болваны? — с возмущением спросил жандарм. — На два-три дня отлучусь из станицы и сразу наполнят камеры беженцами, больными, калеками!
Рудольф недоуменно посмотрел на него. Решив, что это особый метод допроса, промолчал.
Тогда жандарм отрекомендовался:
— Я — начальник жандармской станицы надпоручик Горанский, — Что у вас произошло с моими… — он не договорил и поморщился. — Вы чех?
Рудо кивнул утвердительно..
— Неужели им непонятно, что чех не может воевать в словацком партизанском отряде? Чех всегда считает себя выше словака!
Рудольф не поверил в искренность слов жандарма, однако решил держаться версии, навязанной им. Раз ему хочется думать, что чех считает зазорным сражаться в словацком партизанском отряде, пусть будет так. Надо до конца держаться этой линии.
— Фамилия? — тихо и уже совершенно спокойно спросил врхний, глядя в узенькое, венецианское окно, откуда проникал луч солнца.
Рудольф назвал фамилию друга, который при побеге из концлагеря утонул в реке.
— Скажите, пожалуйста, что вы умеете делать?
— Я работал токарем на заводе Шкода. Кроме того, умею фотографировать.
— Фо-то-гра-фи-ровать? — врхний даже встал.
— Да. А почему это вас удивляет?
Начальник жандармской станицы стукнул дубинкой по столу и тотчас вошел дежурный.
— Гольян! Дать человеку умыться! Принеси мягкое кресло!
Рудо подумал: неужели у них здесь древние обычаи? Если в старину приговоренному к смерти давали выспаться на хорошей постели, то он хоть посидит в мягком кресле.
— Скажите, пожалуйста, как велико ваше семейство? — продолжил допрос врхний.
— Мать, отец и две сестренки.
— Где они?
— Бродят по белу свету, как и я.
— Почему?
— Наш дом сгорел.
Принесли кресло. Потом таз, наполненный теплой водой.
Рудо начал обмывать лицо. Кровь на нем запеклась, прилипла и сдирать ее с побитых щек было мучительно больно.
— Вы уж извините, — сказал врхний, — что мои болваны тут без меня проявили столько усердия. Я здесь человек новый, они еще не привыкли к моим гуманным методам обращения с людьми.
— Да, они старались от чистого сердца, — усмехнулся Рудо. — Молотобойцы из них вышли бы неплохие.
— Что с них взять? — улыбнулся сквозь зевоту врхний. — Для них чех и мадьяр хуже партизана. Ну а вы не задумывались, как сделать, чтобы вам увидеть своих родных, пока сидели тут, у нас?
— Чего ж тут думать? Своих, словаков, убиваете, а уж чеха и подавно не выпустите живым. Ведь у Тисо главный лозунг: чехи, вон из Словакии! А я, как видите, забрел.
Начальник жандармерии встал и, меланхолично расхаживая по комнате, ответил, кривя губы:
— Видите ли, это не значит, что каждого чеха, попавшего к нам, мы убиваем. Вы, наверное, знаете, что словаки народ гостеприимный.
Рудольф нахмурился: что этому человеку надо от него?
— Вот вас, например, мне совсем не хочется убивать, тем более, что вы фотограф. Я бы даже предложил вам работу по специальности.
Так и обдало морозом Рудольфа: вербуют в шпионы. Но жандарм сказал другое.
— Мы начинаем тотальный поход против партизан-коммунистов. И здесь нужна большая агитационная работа. Мы будем брать в плен партизан, а вы их фотографировать.
Широко раскрытыми глазами Рудольф посмотрел на врхнего и неожиданно для себя спросил:
— Разве партизаны сдаются в плен?
Начальник жандармской станицы прошелся по комнате, потом вынул из кармана пистолет и подал его Рудольфу:
— Вы же вот сдались, хотя и оружие у вас было неплохое.
Рудольф обеими руками держал пистолет, свой собственный пистолет, тот самый, который когда-то принес ему свободу и не раз выручал в беде, а теперь…
«Они лазили в воду и нашли» — понял он, и пол под ним закачался. Врхний взял его за плечо, посадил в плюшевое кресло.
— Отдохните, успокойтесь. Пистолет я вам возвращаю. Правда, патроны отсырели, их пришлось выбросить. Но мы вам достанем патронов сколько угодно.
Половину сказанного Рудольф не понял, так как у него звенело в ушах, а в глазах кружились желтые огоньки. Версия о том, что он простой беженец, лопнула: все испортил пистолет.
— Давайте поговорим всерьез, — подставив свой стул к креслу Рудольфа и усевшись поудобнее, сказал врхний.
Сейчас, когда в уголках его губ пряталась добродушная улыбка, трудно было бы поверить, что он может бить кого-то резиновой дубинкой.
— Давайте, — не глядя в глаза врхнему, согласился Рудольф.