Когда Бонфинь с Оливией вернулись домой, час был уже довольно поздний, и надо сказать, что Бонфинь был крепко навеселе, чего с ним не случалось уже давным-давно. Подвел его коктейль, который он все попивал для храбрости, готовясь сообщить своей дорогой супруге, что семья отныне по его вине будет терпеть лишения.
Встретила их заплаканная Жанаина, и с Бонфиня сразу слетела половина хмеля: неужели дурная весть уже донеслась до его дома и в нем уже воцарился траур?
— Может, мы лучше дадим Изабел телеграмму? — заплетающимся языком спросил он Оливию.
— Какую? — поинтересовалась Оливия. — Что ты просишь уволить тебя с поста ее мужа тоже? Объявляешь этакое всеобщее увольнение, да?
— Я уже чувствую, как меня распинают, — бормотал Бонфинь, — в голову вонзаются шипы тернового венца, в ладони — гвозди. Ты видишь, Жанаина уже плачет. О чем ты плачешь, Жанаина?
— Хозяйка взяла мне начальницу, — всхлипнула Жанаина, — немку Хильдегарду. Она теперь у нас в экономках…
Оливия и Бонфинь переглянулись — за время их отсутствия домашняя фирма существенно расширила штат, но, очевидно, придется произвести сокращения…
Чтобы Бонфинь не вернулся к ужину, такого еще не бывало, и встречать его вышли все: и Пессоа, и Адреалина, и конечно же грозная Изабел.
— Я тут истерзалась вся, — начала Изабел, упирая руки в бока, — а он там пьет, да еще в компании собственной дочери! — удивленно прибавила она, переведя взгляд на Оливию.
— Я подал заявление об уходе, Изабел. Твой муж теперь безработный, — разом сжег все свои корабли Бонфинь и приготовился к буре.
— Это правда, Оливия, или он болтает спьяну? — попросила Изабел подтверждения у дочери, но лицо у нее уже начало наливаться краской.
— Правда, мама, — ответила Оливия. — Что с тобой, что? — стала спрашивать она у матери, видя, как та меняется в лице.
— Ну ты даешь, отец! — вступил в разговор Пессоа. — Наконец-то ты поступил как настоящий мужчина! Черт с ней, с этой поганой фирмой!
— Здорово! Мы организуем рок-ансамбль, — одобрила решение Бонфиня Адреалина, — будем играть на улицах. Вы, Бонфинь, будете ударником, у вас здорово получится. Мы с Пессоа будем играть на гитарах, а Оливия, если захочет, на контрабасе…
Лицо Изабел все краснело и краснело, но стояла она молча, и Оливия со все возрастающей тревогой посматривала на нее.
— Сейчас пройдет, мама, только не позволяй себе волноваться! Сейчас все пройдет, — повторяла она.
Изабел воздела руки к небу, домашние не без опасения уставились на нее.
— Господи! — громко провозгласила она. — Благодарю тебя! Наконец-то иго Веласкесов пало! Посмотрите на своего отца, дети, сегодня он освободился от рабства!
Растерянный, растроганный до слез, Бонфинь стоял в окружении своего семейства, которое искренне за него радовалось. Какие упреки! Огорчения! Слезы! Все были полны самых радужных проектов.
— Что бы ни случилось, я с тобой, — энергично заявила Изабел. — Я сделала кое-какие сбережения, мы поставим ларек и будем торговать сладостями. Начнем с нуля, как Гаспар, а потом у тебя будут свои верфи и ты будешь экспортировать лангустов.
— Наш рок-ансамбль будет привлекать покупателей, — пообещала Адреалина.
— Ты видишь, бонбончик, дети согласны, а ты? — осведомилась Изабел.
Наконец и Бонфинь собрался с силами, чтобы что-то ответить своим домашним. Все притихли, ожидая его ответа.
— Изабел! Ты лучшая жена, о которой только может мечтать мужчина, — тихо сказал счастливый Бонфинь.
В обеденный перерыв Витор отправился к школе повидать Асусену. Он чувствовал себя богом, который готовится сотворить небо и землю, и равных ему не было во всей Вселенной. С победной улыбкой смотрел он на хорошенькую, трогательную Асусену, которая на этот раз смотрела на него очень серьезно, почти страдальчески.
— Как хорошо, что ты приехал! — сказала она. — Мне нужно сказать тебе что-то очень важное.
— Тогда почему не садишься? — спросил Витор, он уже открыл дверцу, привыкнув, что Асусена вмиг оказывается рядом с ним. — Я, кажется, даже знаю, что ты скажешь: ты не ела, не спала, дожидаясь встречи со мной. Угадал?
— Нет, не это, Витор, дело в том… дело в том, что мой отец и твоя мать живут вместе…
Лицо Витора окаменело. Он всегда знал, что от этой женщины можно ждать только позора. Ну что ж, он и наступил. Тем лучше. Тем меньше у него оснований считаться с ней, принимать в расчет ее саму и ее мнение. Она, по существу, устранила себя из деловой сферы фирмы, дала ему лишний козырь в руки, и он был за это не в претензии. Но испытывал он к матери только брезгливость. Свидание, разумеется, можно было считать испорченным. Для Асусены это был явный удар. Как мог, он утешил и успокоил Асусену, а затем вернулся к себе в офис.