Встав над притихшей в ожидании хар-ману, шаман окунул связку перьев в пустой сосуд, и словно бы стряхнув с кончика импровизированной кисти капли незримой влаги, неспешно принялся чертить на лице исцеляемой священные знаки, не обойдя вниманием даже подрагивающий веки закрытых глаз. Прикосновения упругого кончика пера были невесомы, и, несмотря на легкую щекотку, по-своему приятны, так что Корух невольно начала по-детски безмятежно улыбаться. Но вскоре посерьезнела, ибо Хуркул-иргит негромко забормотал, обращаясь к покровительнице клана. Слышавшему сейчас его речь, большинство слов показались бы неразборчивыми, поскольку говорил он быстро и тихо, перемежая членораздельные фразы совиным уханьем. Ничего удивительного в этом нет — ведь слова, обращенные к духам, не предназначены для ушей ступающих по земле смертных и бессмертных тварей. И только лишь одна хар-ману знала текст наизусть, за долгие века слова невольно врезались в память, и сейчас она мысленно повторяла их вслед за шаманом.
— О, прародительница наша, Желтая Сова, незримо парящая в ночи! Вечная странница, бесшумнокрылая охотница, луноглазая праматерь! Ночное время, ночное племя, призываю вас днесь, призываю здесь за черный лес, за четыре края небес. Узнайте чело отмеченной знаками вольного ветра, да станут злые духи добычею острых когтей ваших. Пусть терзают ох острые клювы, как терзали они разум сестры вашей. Услышь мой зов, Желтая Сова — крепко слово на ветер, что ни птенцы — то дети, мать за них в ответе. Осени…
Он не успел окончить фразу. Вытаращив глаза не хуже своих питомцев, Хуркул-иргит осекся на полуслове и замер. Пустая чаша выпала из дрогнувшей его руки и немедленно утонула в устилавшем пол толстом ворохе перьев. Разомлевшая сонная хар-ману недовольно приоткрыла один глаз, в недоумении глядя на говорящего-с-духами — отчего это он прервал ритуал вызова? — и увидела, что Хуркул-иргит, подобно пойманной рыбе, беззвучно двигает губами и мелко дрожит. Вначале Корух испугалась: не оставил ли ее дар слуха? — но ненадолго, ибо два нахохлившихся серых шара, доселе смирно сидевшие на своих шестах, внезапно всполошились, тревожно заухали и захлопали крыльями. Их большие круглые головы беспрестанно вертелись, словно бы птицы ощущали присутствие некоей незримой силы. «Хуркулхубу здесь!» — догадалась мать рода, — «совы видят ее». Но не успела ни о чем спросить Хуркул-иргита, потому что тот, собрав все отпущенные ему силы, прохрипел:
— Приведи сюда Йарвху Злую Траву! Быстрее!
Обомлевшая от подобной наглости мать рода раскрыла было рот, дабы напомнить, кто она есть и как к ней подобает обращаться, но татуированное лицо шамана в ореоле встрепанных перьев стало таким страшным, что гневная отповедь застряла в горле, а сама глава клана опрометью бросилась из шатра вон, позабыв об оставленной у порога обуви.
Йарвха жила на другом конце поселка, если, разумеется, подобное понятие применимо к пещерам. Подступающий вплотную к Кундузу язык горного массива Дабанкару был сплошь изрезан большими и малыми норами, многие из которых оказались вполне пригодными для жилья. За бессчетные же века существования Черного Кряжа злые ветра Унсухуштана день за днем, крупинка за крупинкой вытачивали малые трещинки в теле камня, расширяя имевшиеся пустоты и вытачивая новые. Самая крайняя пещера уже добрых пять столетий принадлежала матери Тхаурх и ее немногочисленным отпрыскам. В живых на сегодняшний день из детей Тхаурх оставались дочь Йарвха и сын Шаграт. Шаграта здесь в последний раз видели лет этак семьдесят назад, он столь же внезапно исчез, как и появился. Говорили, что после возвращения из Харада он так и не смог оставить ремесло воина, и теперь в хорошем чине коротает свои дни не то в Минас Моргуле, не то в Кирит-Унголе. Что же касается Йарвхи, то ее собственное потомство по меркам Ночного народа также было весьма скромным: дочь и два сына. Хотя с этим все как раз просто: в племени молодую и красивую женщину очень сильно недолюбливали, только что не плевали вослед. Не один десяток лет после рождения дочери ей пришлось провести в одиночестве, ибо молва так и не простила хохотушке-Йарвхе похождений ее юности. Иные мужчины попросту брезговали, так что с количеством детей все ясно: откуда же их больше взять?
Занятая приготовлением обеда Йарвха была удивлена донельзя, узрев на собственном пороге почтенную хар-ману Корух, которая, толком не успев перевести дух после бега, сообщила, что ее, Злую Траву, немедля желает видеть Хуркул-иргит. Появление главы клана в скромном жилище отщепенки само по себе было событием из области невероятных, а уж то, что пожилой женщине пришлось совершить пробежку… Однако более всего Йарвху поразили босые ноги правительницы — это зимой-то! — причем настолько, что она кое-как вытерла испачканные в мясе руки и выскочила на улицу вслед за хар-ману. Обуться, она при этом, правда, все же удосужилась: впрыгнуть в короткие башмаки — минутное дело, это вам не сапоги натягивать!