Да уж, остальное сводится к тому, что они проделают отверстие в потайном коридоре и спустят меня внутрь. Если мне удастся выбраться с сокровищем наружу, мне перережут горло, в этом и будет состоять моя доля награды. Если же Санчо снова помешают солдаты вице-короля, меня просто обрекут на смерть, запечатав внутри. Но больше всего я боялся за Целителя. Как только Санчо получит желаемое, он не захочет оставлять живых свидетелей. А Целитель слишком стар и медлителен, ему не убежать. В противном случае я бы сам уже давно припустил в лес.
Санчо словно прочёл мои мысли.
— Нет, Чико, не переживай из-за того, что случилось в прошлом. Золота хватит на всех. Когда ты получишь свою долю, то сможешь купить собственную гасиенду.
Может быть, если бы я не прошёл в своё время университеты на улицах Веракруса, где полно людей, которые врут всякий раз, когда открывают рот, я бы ему и поверил. Но я вырос в самой гуще léperos, которые даже в рай изловчатся попасть, наврав с три короба. А Санчо был сам дьявол.
— Я согласен залезть в вашу дыру и принести сокровище только при одном условии: мой отец уйдёт немедленно.
Санчо схватил меня за горло и рывком привлёк к себе, приставив нож мне к брюху.
— Не будет никаких условий. Я размажу твои кишки по земле прямо сейчас, если ты попытаешься меня рассердить.
— Ну давай зарежь меня, — поддразнил я его, делая вид, что нисколько не испугался, — и сокровища тебе не видать.
— Оставь его в покое, Санчо, — спокойно промолвил Матео. Но такое спокойствие он обычно обнаруживал, только когда был убийственно серьёзен.
Я почувствовал, как Санчо напрягся от ярости: кончик его ножа упирался мне в бок.
— Нам нужен он сам, а не его отец. Старик только путается под ногами. К тому же у парнишки есть смелость, и он не глуп. Он не верит, что ты вознаградишь его за старания.
Санчо отпустил меня. Я отступил назад, а испанец поднял голову вверх, словно призывая небеса засвидетельствовать его честность и искренность.
— Клянусь могилой моей благочестивой матушки и памятью моего мученика отца, что я награжу тебя, если ты принесёшь золотую маску.
Э, да стоит ли верить этому человеку? Определить, когда он лжёт, легко. Ибо это случается всякий раз, когда он открывает рот.
— Ты получишь то, чего заслуживаешь, — сказал Матео. — Поверь мне. А старикан пусть убирается на все четыре стороны.
Я опустился на колени рядом с Целителем. Он продолжал смотреть прямо перед собой, покуривая трубку.
— Ты должен уйти, — заявил я старику. — Прямо сейчас. Я хотел, чтобы он ушёл, пока испанцы не передумали.
— Отправляйся в Оахаку и жди меня там. Я приду туда через пару дней.
— А почему бы нам не пойти вместе?
— Потому что мне нужно кое-что сделать здесь, для gachupin.
Он покачал головой.
— Мы отправимся вместе. Ты мой помощник. Мои старые глаза нуждаются в тебе, ты должен показывать путь. Я подожду тебя здесь, пока ты не закончишь свою работу.
«Твои старые глаза зорки, как у орла, а твой ум острее, чем зубы змеи», — подумал я.
— Не доверяй этому испанцу, — сказал Целитель, — тому, что с рыбьими глазами. Если он захочет причинить тебе вред, я наведу на него заклятие. Кинжал, который он направит на тебя, обернётся и поразит его собственное сердце.
— Ацтекская магия не действует на носителей шпор, — тихо возразил я. — Потому-то им и удалось уничтожить наши храмы и поработить наш народ.
И прежде чем Целитель успел привести новые возражения, я обратился к нему с просьбой, в которой, я знал, он мне не откажет.
— Ты был мне отцом, и я люблю тебя как отца. И я прошу тебя почтить эту любовь, исполнив мою просьбу. Немедленно отправляйся в Оахаку и жди меня там. Если ты этого не сделаешь, то моя жизнь окажется под угрозой.
Он не ушёл бы ради того, чтобы спасти себя, но он хотел защитить меня.
Я проводил Целителя вместе с его ослом и собакой до дороги на Оахаку и вернулся в лагерь только после того, как старик скрылся из виду. Я подождал, желая убедиться в том, что метисы не пошли за ним следом. Мысли о собственном побеге я упорно гнал, ибо слишком хорошо понимал, что, если я убегу, Санчо тут же отправится в погоню за Целителем. Я прожил на этом свете всего восемнадцать лет, но уже много знал о человеческой натуре и предательстве.