Когда el norte дует в полную силу, он валит заборы, срывает крыши со зданий, а корабли — с якорей, унося их в открытое море. Здесь, в дюнах, вздыбленный ветром песок может содрать кожу с открытых частей тела. Короче говоря, быть застигнутым в пути el norte — дело гиблое, но деваться мне было некуда, и я упорно продолжал путь.
Как ни крути, а мне позарез надо сперва потолковать с клириком, а уж потом я отправлюсь в каморку Беатрис. Комната её находилась в убогом строении, стоявшем совсем близко к воде, из-за чего в жару там царила нестерпимая вонь, а когда поднимался el norte, каморка превращалась в ледяной ад. Хозяин дома, бывший раб одной бездетной вдовы, получил свободу по завещанию своей хозяйки. Однако собственный горький опыт не сделал его чувствительнее к чужим бедам, и, став домовладельцем, бывший раб не стеснялся выколачивать из постояльцев последний мараведи. Но я был уверен, что смогу прошмыгнуть в лачугу Беатрис незаметно и укрыться там на ночь. Другое дело, что еды у неё дома наверняка было негусто, если вообще что-то было. Разве что бобы и тортильи, которые она каждый день готовила во дворе на открытом очаге, но вряд ли я найду там что-то, чего уже не отведали крысы.
Я находился на окраине города, и теперь ветер проносился по улицам Веракруса шквалистыми порывами, сметая грязь и отбросы, накопившиеся со времени последнего урагана.
Когда я добрался до приюта, тучи уже заслонили луну, сделав ночь непроглядно чёрной; порывы ветра буквально рвали мою одежду, вздымая больно кусавший лицо и руки песок.
— Отец Антонио! — крикнул я, вбежав в помещение.
На столе горела одна-единственная свеча, большая часть комнаты тонула в сумраке, и я не сразу увидел, что кроме моего воспитателя там находятся Рамон с парой подручных. Бедный клирик сидел на табурете, руки его были связаны за спиной толстой пеньковой верёвкой. Кляп, сделанный из узла той же верёвки, затыкал моему другу рот; один из подручных крепко держал отца Антонио, а сам Рамон бил его тяжёлой свинцовой рукоятью своей плети. Мертвенно-бледное лицо клирика было залито кровью и искажено болью. Третий негодяй, очевидно, следил за дверью, потому что, как только я вошёл, он захлопнул её и схватил меня.
Рамон оставил отца Антонио и направился ко мне, на ходу вынимая из ножен четырнадцатидюймовый обоюдоострый кинжал из толедской стали.
— Я закончу то, что начал в тот день, когда ты родился, — сказал он.
В этот миг отец Антонио вскочил, вывернулся из хватки державшего его человека и боднул того, словно разъярённый бык. Оба они упали на пол. Рамон кинулся на меня, выставив клинок, но я увернулся, и он, проскочив мимо, споткнулся о своего товарища, пытавшегося вернуть равновесие. Они грохнулись вместе, и Рамон обрушил свою ярость на первую подвернувшуюся мишень — совершено беспомощного, со связанными за спиной руками и кляпом во рту, отца Антонио. Обеими руками подняв кинжал высоко над головой, Рамон вогнал в живот клирика четырнадцатидюймовый клинок и громко воскликнул:
— Гореть тебе в аду, сын шлюхи!
Предсмертный хрип прорвался сквозь верёвочный кляп. Отец Антонио перекатился на спину, отчаянно ловивший воздух рот наполнился кровью, а глаза закатились так, что видны остались только белки. Всё это время Рамон налегал на рукоять кинжала, поворачивая клинок в ране туда-сюда.
Я слышал за своей спиной крики, но они ничего для меня не значили — не было ничего, кроме тьмы, ярости приближавшегося el norte и необходимости оторваться от преследователей. Вскоре крики умолкли, и я остался один на один с чернотой ночи и завываниями ветра.
34
Убедившись, что Рамон и его люди отстали, я пошёл к Беатрис. В её каморке едва хватало места для топчана и висевшего в углу распятия. Стена была покрыта трещинами, кое-как забитыми планками, но пропускавшими ветер, дождь и москитов. Получивший вольную раб, который владел этим зданием, хотя и взимал непомерную арендную плату с putas и продавцов сахарного тростника, которым сдавал жильё, явно не заботился о ремонте.
Я взобрался по наружной лестнице прямо к каморке Беатрис и немного помедлил перед дверью. Заперто, конечно, не было — никто из здешних обитателей не имел ничего столь ценного, из-за чего стоило бы тратиться на замок. Кроме того, заведись в таком месте замок, он оказался бы самой большой ценностью и его бы стянули в первую очередь.
Всё хлипкое сооружение сотрясалось под порывами ветра. Правда, это здание выдерживало el nortes и раньше, и я полагал, что так будет и дальше. В любом случае шансов на то, чтобы уцелеть, у дома было значительно больше, чем у меня. И уж явно он оказался долговечнее отца Антонио, единственного отца, которого я знал.