На её лице отразилась борьба гнева и испуга.
— Между прочим, тех, у кого обнаружат такие книги, сжигают на костре.
К сожалению, она не поддалась на мой блеф.
— Да ты никак собрался шантажировать меня? А почему бы мне не сказать, что эти книги твои и что ты пытался их мне продать? Вот сейчас закричу и позову слуг, и тогда тебя сперва высекут как вора, а потом отправят на северные рудники умирать.
— Дело обстоит гораздо хуже, — сказал я. — Снаружи находится толпа преследователей, которые охотятся за мной за то, чего я не совершал. Поскольку я lépero, у меня нет никаких прав. Если ты сейчас позовёшь на помощь, меня повесят.
Должно быть, мой голос пятнадцатилетнего парнишки зазвенел искренностью, потому что её гнев мгновенно улетучился. Красавица прищурилась.
— А откуда ты знаешь, что эти книги запрещены? Léperos не умеют читать.
— Я читал Вергилия на латыни и Гомера по-гречески. Я умею петь песню, которую Лорелея пела обречённым морякам, я знаю наизусть песню сирен, которую слышал Одиссей, привязанный к мачте.
Её глаза снова расширились, но потом недоверчиво вспыхнули.
— Ты лжёшь. Все léperos невежественны и неграмотны.
— Я на самом деле незаконнорождённый принц, бастард. А зовут меня Амадис Галльский. Моей матерью была Элисен, сразу после моего рождения отправившая сына в море: она выпустила меня на волю волн в деревянном ковчеге, положив рядом меч моего отца Периона. Вернее, нет, не так. Я Палмерин де Олива. Меня воспитали простые крестьяне, но моя мать была принцессой Константинополя, которая скрыла моё рождение от своего правителя.
— Ты определённо не в своём уме. Конечно, то, что ты слышал эти истории, уже само по себе удивительно, но ведь не может же быть, чтобы lépero был грамотен, как клирик или учёный.
Зная, что благородные дамы склонны к состраданию так же, как и падки на лесть, я процитировал монолог Педро, уличного паренька из пьесы Сервантеса «Педро, или Ловкий плут»:
Подкидышей именовали «детьми камней», потому что чаще всего их оставляли на каменных плитах церквей. Там их потом и находили; некоторых брали на воспитание в приёмные семьи, а остальных отдавали в церковные приюты.
Едва я умолк, девушка продолжила декламировать Сервантеса:
К моему несчастью, она знала не только стихи, но и воровской нрав lépero.
— Как ты оказался в этой карете? — поинтересовалась незнакомка.
— Я скрываюсь.
— Какое же преступление ты совершил?
— Убийство.
Девушка снова ахнула. Её рука потянулась к двери.
— Но я невиновен.
— Lépero не может быть невиновен.
— Верно, сеньорита, я и впрямь повинен во многих кражах — еды и одеял, — и мои методы выпрашивать подаяние, мягко говоря, небезгрешны, но я никогда никого не убивал.
— Тогда почему тебя обвиняют в убийстве?
— Видишь ли, обоих этих людей убил испанец, а что значит моё слово против слова испанца?
— Ты можешь обратиться к властям...
— Ты и впрямь думаешь, что это возможно?
Даже несмотря на юность и наивность, она не питала иллюзий на этот счёт.
— Они говорят, что я убил отца Антонио...
— Святая Мария! Священника! — Девушка перекрестилась.
— Мало того, этот человек любил меня, как родной отец. Он воспитал меня, когда родители бросили меня на произвол судьбы, и научил читать, писать и думать. Клянусь, я бы никогда не причинил отцу Антонио зла: я любил его.
Тут вновь послышались шаги и голоса, и слова замерли у меня на устах.
— Словом, моя жизнь в твоих руках.
Я убрал голову обратно за покрывало.
Сундуки взгромоздили на крышу кареты, и она закачалась, когда в неё стали садиться и другие пассажиры, как я понял по обуви и голосам — две женщины и парнишка. Судя по его башмакам, брючинам и звуку голоса, я решил, что ему лет двенадцать или тринадцать, а затем сообразил, что это тот самый паренёк, который хотел ударить меня. Одна женщина была средних лет, а вторая — пожилая.