— Да вот идем…
— Туристы мы, — вмешался Лёня. — Путешествуем.
— Землетопы, значит, — понимающе кивнул старик.
— Почему землетопы? — обиделся Лёня. — Мы не просто ходим — мы свой край изучаем.
— Ишь ты! Скорые какие! Его, брат, край-то наш, сразу не изучишь. Это тебе не Голландия какая — плюнул да прошел. Россия! — Старик сурово и гордо взмахнул бородой, но сразу же и просветлел. — Ничего, милые, не обидьтесь. Годы молодые — ноги легкие. Хорошо делаете, ладно. Ходить по ней, матушке, полезно. Сам лаптей истаскал — не сочтешь. Только дело-то не в лаптях. Ходить глазом надо… Непонятно? Это, значит, чтобы примечать все. Ногой сто верст протопал — кость набил, а проку нет. Глазом эти версты пройдешь — разума прибавишь. Во-от… А вы, куричьи сыны, напугались ведь, когда затарахтел я, а? — И он весело рассмеялся.
— Нет, — сказал Вова, — мы думали: это не вы, а…
— Кто, думали? Поди, медведя ждали?
— Ну, медведей-то мы не боимся, — поспешил вступить в разговор Лёня, боясь, что Вова разболтается.
— Медведь не тронет, — согласился дед. — Он зверь с понятием… Может, чаишку-то еще нальёте? Имею до него слабость.
— А вы, дедушка, кто? — поинтересовался Миша.
— А дедушка и есть. Право слово. Внучат таких вот, как вы, да и поболе еще годами, восемь штук. Оно, конечно, людей штуками считать неприлично, но внуки не обижаются… А возраст мой — шестьдесят девять годов.
— У-у! — сказал Вова.
— По занятию я, стало быть, горщик, — продолжал старик, прихлебывая чай. — Сейчас, конечно, пенсию от государства имею, но все же на покой еще не перешел. Покой человека старит и к земле гнет, а труд да дело молодят. Камешки не бросаю, роюсь в землице-то.
— Вы, значит, с камнями работаете, да? — обрадовался Лёня.
— С ними, — согласился дед.
— Вот хорошо! Вы нам скажете… — Звеньевой подтащил к огню рюкзак. — Мы насобирали тут всяких… — Он стал развертывать бумажки и раскладывать свои образцы.
Старик допил чай и повернулся к Лёне. Он брал каждый камешек бережно и легко, словно сыпучий комочек снега, ловко повертывал в пожелтелых заскорузлых пальцах и объяснял:
— Кварц это. Камень обыкновенный. Вот ежели бы прозрачный нашли — хрусталем называется, поди, слышали, — он поинтереснее… А это свинцовый блеск. Ишь, будто свежерезаный свинец, переливается! Руда это. Свинец с нее и плавят… А ну-ка, ну, покажи! — Он протянул руку к небольшому неровному камешку, по цвету похожему на светлый синеватый малахит. — Это где взял? В ложке этом?.. Ну-ну, встречал здесь. Лазурь это медная, еще азуритом называют. Тоже руда, медь из нее достают. Только медью она не шибко богатая. Встарину у нас больше поделки всяческие из нее мастерили. Добрый камень, не бросовый… А это, значит, сланец. Порода пустая, но примету дает хорошую. В ней немало добрых камешков найти можно… Что? А ну покажи…
Миша протянул деду кусок того загадочного камня, что вспучился нежданной горкой под их костром.
— Хм! — усмехнулся старик в усы. — На огне пытали?
— Вот-вот. Разбухает он. Почему, дедушка, а?
— Слюда это черная. По-ученому вермикулит называется. В ней, видишь, воды много. На огонь-то как бросишь, вода паром обертывается и пучит камень. Понял? В технике он применение имеет… А это колчедан, железный камень. Блеском, поди, понравился? Знаю ведь, у вас — что у сорок: глаз-то все блестящее норовит поймать. А вы мне лучше скажите: не сыскали ли вы где ненароком нефриту? Камешек-то не шибко приметный, не веселый, сам сзеленя и будто облаком дождевым прикрыт, сероватый такой, простенький. Очень нужен он мне, этот камень. Давно ищу, и приметы есть, а найти еще фарту не было. Люди сказывали, будто видели его в наших краях. Вам не встречался ли?
Ребята задумались, припоминая. Нефрит? Сероватый такой, с зеленью?..
Богатств земли русской не перечесть. Она — как гигантская сказочная кладовая, в которой, куда ни глянь, сокровища одно другого лучше. Чего только не сыщешь в наших краях! Подземные моря нефти и леса каменного угля. Толщи железных и медных руд. Алюминий и марганец. Золото и платина.
И бродит по миру гордая многовековая слава о драгоценных камнях-самоцветах. Никто не окрашивал этих камней, да и не смог бы окрасить так чудесно, а они играют, переливаются всеми цветами, какие есть под нашим солнцем, и потому народ назвал их самоцветами. А еще их зовут — самосветы.
Под лесным буреломом, под глыбой мшистого гранита, в размывах безымянных речушек можно найти эти камни, овеянные дымкой древних, как жизнь человечества, легенд и вечно молодые, вечно радующие глаз своей красотой — то искрящейся и буйной, то теплой и отрадной, то холодной и строгой.