— Сперва ты должен отдохнуть, вот что.
Она поудобнее уложила его на постели.
— Я приготовлю тебе чашку кофе, а потом ты поспишь, — сказала она.
Она вышла в другую комнату, разожгла примус и подогрела остатки утреннего кофе. Налила в чашку и отнесла ему. Она снова была сильна. Минута слабости и слез миновала.
— Вот, выпей, — сказала она.
Он приподнялся в постели, взял чашку и в задумчивости стал пить.
Вот уже сколько лет она любит его верной, неугасающей любовью. Почему? За что? Почему так бывает в любви?
Он посмотрел ей в глаза.
— Что ты? — спросила она.
С минуту он думал, потом сказал:
— Почему человек только в одном не волен — в своей любви?
Она улыбнулась и хотела уже ответить шуткой, но поймала его взгляд, и слова замерли у нее на языке. Вдруг отвернувшись, она отошла и стала смотреть на улицу.
— Вкусный кофе, — сказал Сэм.
— Есть еще, если хочешь, — отозвалась она, не оглядываясь.
Солнце село, все тетрадки уже были проверены, и все дети разошлись по домам. Время похитило еще один день из жизни человека, еще один невозвратимый день, навсегда затерявшийся в секундах и минутах, из которых составляется прошлое. Снова наступил вечер.
В старой церкви было тихо. Так тихо, что Ленни слышал тиканье своих часов. Всюду лежали тени. И мысли его были столь же мрачны, как эти тени.
Сегодня вечером все старухи деревни сойдутся для молитвы в один дом на другом конце Большой улицы. Его мать тоже будет там. Она будет там, а Мейбл в это время будет готовиться к отъезду в Кейптаун. Может быть, она уже уехала…
Он чувствовал себя виноватым перед Мейбл. Он должен был проявить к ней больше внимания. Постараться помочь ей. А он был занят только собственными переживаниями. Он ничего для нее не сделал. Что, если ее постигнет та же участь, что многих других, и она окажется среди тех женщин, которых он так часто видел в Кейптауне, — тех, что стоят под уличными фонарями и взглядами и жестами зазывают мужчин. Ему показалось, что он уже видит, как Мейбл прохаживается под уличным фонарем, покачивая бедрами и кидая манящие взгляды…
Ленни вышел из темной церкви и торопливо зашагал к дому. На повороте он остановился пораженный. В окнах было темно. Может быть, она еще не приходила с работы? А может быть, пришла и уже уехала? Его охватила смутная тревога, сердце заныло предчувствием беды. Он бегом пустился к дому.
Распахнув кухонную дверь, он чиркнул спичкой. В неверном мерцании огонька он увидел мать. Спичка сейчас же погасла. Ленни похолодел от страха. Ему казалось, что и во тьме он продолжает видеть, как мать неподвижно сидит за столом, положив на стол руки, уронив на них голову. Страшная мысль о смерти пронзила мозг.
Пальцы его так дрожали, что он с трудом зажег другую спичку и засветил керосиновую лампу. Пламя вытянулось длинным языком, в комнате стало светло. Ленни тронул плечо матери. Старуха зашевелилась, потом медленно подняла голову.
— Здравствуй, сынок, — сказала она.
Ленни оперся о стол и шумно вздохнул. Сердце его еще с минуту бешено колотилось в груди, потом успокоилось. Он улыбнулся матери усталой улыбкой.
— Такой огромный узел белья, Ленни, — жалобно сказала старуха. — У меня все тело болит. Я и присела отдохнуть, а то, думаю, коли не отдохну минутку, так и помолиться не смогу пойти. А в темноте так уютно было сидеть. Сядь, сынок. Чаю хочешь? Я тебе заварю чашечку перед уходом. — Она улыбнулась. — Видишь, я помню, что ты любишь пить вечером чай, по кейптаунской моде. Стара я становлюсь, сынок. Сегодняшняя стирка совсем меня доконала. Уж очень белье у них грязное да заношенное, у этих Де Бееров. А уж до чего прижимисты! Три шиллинга за такой узел белья — целый день спину гнула… Но что это я разболталась! Пойду поставлю чайник.
— Не надо, мама.
— Ты разве не хочешь чаю?
— Нет. Где Мейбл?
— А разве она не покормила тебя?
— Я ел. Я сказал ей, что не буду обедать. Где она?
— Не знаю, сынок. Может, еще на работе.
Ленни с сомнением посмотрел на дверь в спальню.
— А ты сама ела? — спросил он рассеянно.
— Да, да. Де Бееры только насчет денег скуповаты, а кормят хорошо. На обед дали баранью котлету, клецки, большую кружку кофе и хлеба с сыром.
Ленни пошел во вторую комнату, зажег лампу и заглянул под кровать. Плетеной соломенной корзинки Мейбл не было. Он перебрал руками одежду, висевшую на стене. Ее трех платьев не было. Он вытащил свой чемодан, открыл его и достал бумажник. Из пяти фунтов осталось три. С виноватым чувством он порылся в чемодане, приподнял газету, постланную на дне, и пересчитал деньги, лежавшие под ней. Все было цело. Чувство вины стало еще острее. Он мог так подумать о своей сестре!