Совершенно никакие, они, счастливо улыбаясь, простились с визжащей и орущей публикой, передав бразды концерта партнерам. Тем было легче. Разогретый народ, был готов слушать что угодно, к тому же старшие ребята играли неплохо. Может более стандартно, но качественно.
Слушать коллег-конкурентов, уводящих у них симпатии публики, сил не оставалось, и они всей своей дружно-сплоченной троицей отправились прямо посреди концерта к Славке — его родичи свалили на выходные на дачу. Было совершенно непонятно: что можно делать в лесу зимой? Но благодарные приятели не задавались такими парадоксальными вопросами, а просто пошли в киоск прикупить на карманные деньги чего-нибудь закусить, а если повезет — и уговорить продавщицу на пару бутылочек пива. На большее, несмотря на разгул свободы, наглости у них все-таки еще не хватало. Демократия — демократией, а родители со своими вескими физическими доводами — родителями, так что приходить домой пьяными в драбадан, в их планы не входило. Разве что Славка мог злоупотребить от души, но он был слишком правильным мальчиком.
Однако их планам не суждено было свершиться. Оказалось, что у них были не только поклонники, но и завистники. Только ребята зарулили в относительно темный проход на улицу с вожделенным ларьком, как дорогу заступила здоровенная фигура их старого знакомого, бывшего одноклассника — Стаса. Учителя тащили его до восьмого класса и за уши, и за загривок, и один бог знает, за что еще, «отстаивая» его по паре лет в каждом классе. Женька не понимал, зачем и кому все это надо? Стасу, судя по его дебильной роже — точно не надо. Хорошо, если он сотню слов знал и то половина матерных. Они еще подшучивали, что у него четко распланированное будущее: прямо со школьной скамьи в колонию. Но вот ведь неудача — на данный момент он гулял на свободе, и самое противное, не один. За его спиной выскочила целая стая шакалят. Конечно, где уж такой уголовной звезде, да и без пламенных последователей! К сожалению, нет ничего опасней на улице, чем такая свора трусливых и озлобленных шавок.
Ребята, понимая, что дело более чем серьезно, стали в круговую оборону. И началось плохое кино, главную роль в котором, конечно же, отвел себе Стас, начав длинный и тупой монолог:
— Ой, друганы! Смотрите, кто идет! — Стас даже попытался растянуть свои жирные губищи в противную ухмылку. — Артисты! А мы-то на ваш концертик и не попали — вот, беда! Ну да ничего, вы нам сейчас споете. Правда, ребята?
Эти слова были встречены дружным заискивающим гоготом его прихлебателей. Федька, как самый шустрый и отважный в их коллективе взял переговоры на себя. Но, видимо, эта харя ему настолько надоела, что он не сдержался и ответил в своем обычном стиле:
— Ой, Стасик, а тебя уже выпустили из яслей? Молодец, говорить научился. Умным мальчиком рас…
Договорить он не смог, неосторожно поймав своей челюстью Стасиков кулак. Хоть ума у Стасика и было, если что на маленький тазик, но то, что над ним издеваются, он сообразил. А кулаки у него были не в пример больше мозгов. Женька, увидев друга в беде, без слов, попытался въехать верзиле по его харе. Это удалось примерно с той же эффективностью, как если бы он бил фонарный столб. То есть, да — рука болела, но недолго, так как его голова заболела гораздо больше. Стасик удивленно обернулся на хилые Женькины потуги и вмазал ему, чтобы никому не было обидно. Женька успел немного пригнуться, и удар получился скользящим.
Однако тут уже вся свора накинулась на них. Славка честно и безуспешно пытался отбиваться. Женька увидел, как тот начал присоединяться к лежащему на земле Федьке и тут Женьку заела такая злость, что он просто стал, как мельница крушить все и вся вокруг кулаками, не замечая ни боли, ни опешивших врагов. Шакалята отпрянули. Но пахан не был бы паханом, если бы испугался, какого-то худосочного парнишку. Женьку остановил удар в солнечное сплетение. Мир остановился на миг — он не мог ни двинуться, ни вздохнуть. Второй удар в висок окончательно погрузил его в темноту…
***Женька очнулся в странном месте. Он глядел на уходящие вверх и сходящиеся в центре жерди, на которых были натянуты темные шкуры. В самом верху было оставлено окно, в которое была видна ровная белая поверхность. Он попытался собраться разбегающимися мыслями, но ничего определенного на ум не приходило. Тогда он повернулся на бок — никакой боли в теле после драки не было. Вместо этого его посетило другое ощущение — он замер от удивления. Оказалось, что он лежит на оленьих шкурах в настоящей юрте, но почему-то эта юрта стоит посреди большой комнаты.
Вдруг его озарила мысль: "Буль! — Но что буль?" — он опять попытался сообразить: "Все-таки не что, а кто". Дальше мысль не шла. Он встал, пошевелил ногами и руками — все работает. Надо попробовать хоть кого-нибудь поискать: "Может, Федька или Славка найдутся?"
Не мучая себя больше вопросами, он вышел из этого произведения эскимосской культуры и пошел прямо к двери. Она не была заперта, и это было уже хорошо. За дверью оказалась его квартира. Да… его, не родителей. Он остановился напротив зеркала — оттуда выглянуло его собственное озадаченное лицо. Поражало не столько отсутствие синяков, сколько то, что физиономия сильно повзрослела.
"Сколько же мне лет?" — подумал он и понял, что об этом лучше пока не размышлять, а вот Федьку — свою вечную палочку-выручалочку, просто необходимо найти. Он пошарил по телефонному столику в прихожей, поймав себя на мысли: "Каким же все привычным кажется!" Да, вот телефон.
"Телефон?!" — Женка вертел малюсенькую коробочку с надписью «Nokia». Сразу всплыла недавняя беседа с Федькиным отцом: "Вот, японцы! Сделали-таки телефон! Но лучше не задумываться!" — он уже понял, что надо действовать на автомате — тогда все само собой получается. Он, не думая, начал давить на кнопки. Скоро на экране высветилось: Карабас домашний. Женька обрадовался, сообразив, что это не разновидность доселе неизвестных науке животных — карабасов, а домашний номер его приятеля. А пальцы уже сами давили на вызов. В трубке раздались гудки, и Женька жадно припал ухом к сигналам надежды на спасение.
— Алло! — басовито прогудело в телефоне. Женька, опешив, отодвинул трубку от уха и воззрился на нее. Такого басищи от Федьки он не ожидал. Но взгляд опять зацепился за свое постаревшее лицо в зеркале, и до него внезапно дошло, почему у Федьки голос отца.
— Карабасище! — радостно заорал Женька.
— Чего вопишь? Я конечно! Что, соскучиться успел, или по астралу перегулял?
— По какому еще астралу? — озадаченно спросил Женька. — Я что-то туплю.
— М-да! А ты, случаем, не с Великих Бодунов прибыл?
— Каких Бодунов? — Женька, услышав, можно сказать, родной голос, пусть даже и повзрослевший, и готов был разрыдаться слезами счастливого крокодила. Приятель, видимо почувствовал, что другу не до шуток и спросил:
— Что, помощь нужна?
— Да, — не стал отпираться Женя и услышал еще более обескураживающий вопрос:
— Встречаемся здесь или в астрале?
— Где?
— Все ясно. Ты дома?
— Да.
— Тогда жди — через полчаса буду! Пока!
Женька автоматически нажал отбой и побрел на кухню. Нет ничего спасительней, чем врожденные рефлексы: он на полном автомате подошел к холодильнику и вытащил на свет пару банок Балтики. Плюхнувшись на диван в гостиной, он задумчиво открыл пиво и, отхлебывая, попытался найти объяснения этим метаморфозам.
А если у него склероз или амнезия какая-нибудь? Вот прожил, лет тридцать — старик, можно сказать, а потом: бах! — И полжизни коту под хвост! Да, иначе его полный провал в памяти никак и не объяснялся. И ведь рефлексы работали: всем в квартире он мог пользоваться на автомате, но стоило задуматься, как, например, работать на компьютере — мысли сразу оказывались в полном тупике. Как хорошо, что Федька откликнулся — иначе бы ему была полная хана. Теперь он полностью прочувствовал, что значит быть больным на голову. До полного счастья и пускания слюней оставалось совсем немного… но не могли же его так сильно ударить по голове? Нет, тогда бы он был не здесь, а в психушке. А почем он знает, что это не психушка? Нет, для нее слишком прилично, если только не психушка для олигархов. А это кто такие еще?..
Съезжание его мозгов по наклонной плоскости было приостановлено звонком в дверь. Открыв, Женька с облегчением увидел постаревшего и слегка полысевшего друга.