"Боги милосердные, не попустите... откуда только эта нечисть взялась? Неужто, псы, одичалые? Род сохрани!"
Взмахнув для острастки топором, Васлав нашарил за спиной дверь избы. Рыжая свора не кинулась следом, провожая его голодными взглядами. Желтые глаза горели, точно угольки в печи. Вот же бесовщина - откуда у собак таким глазищам взяться? Точно, духи нечистые, не иначе!
Бросив топор на привычное место, под лавку в сенях, он вошел в избу. Устало опустился возле почти остывшей печи. Пахнуло мокрой псиной. Сильно, остро. Васлав никогда не пускал собак в дом; он собственноручно сколотил им просторные будки, хорошо утепленные, на случай свирепой зимы. Нутро обдало неприятным холодком.
Что-то шелохнулось, заскреблось, в темном углу избы. Там стояли сундуки с Ивушкиным рукоделием - покойная жена была искусной мастерицей; много пряла, ткала, шила. Васлав так и не смог себя принудить раздать все, до конца. Он потянулся к прислоненному возле печи ухвату.
Пес вышел из темноты, улыбаясь и помахивая черной метелкой хвоста. В неверных отблесках тлеющих угольков рыжая шерсть блестела, точно маслом сбрызнутая. Васлав вскочил, забористо выругался и покрепче сжал ухват, готовясь ударить непонятно откуда взявшуюся в избе зверюгу по морде. Но не успел.
Прыжок твари оказался слишком стремительным - острые клыки сомкнулись на руке, пониже локтя. Хрустнула кость. Падая, Васлав лягнул ногой, наугад. Пес взвизгнул, но зубов не разжал. Затылком мужчина ударился о край скамьи - от острой боли в глазах так и вспыхнуло алым.
Сквозь дурнотную слабость он различил холодные тычки в щеку. Рыжая морда шумно обнюхивала его лицо, рану на голове. Больного затылка коснулось теплое, влажное. Васлав дернулся, жалко просипел что-то. Процокали по деревянным половицам острые когти. Скрипнула дверь в сенях.
"Неужто... пришел кто-то... помогут, люди..." - пронеслась в больной голове спасительная мысль.
Цокот когтей вернулся. Потянуло зябким холодком, будто поздний гость так спешил, что не затворил за собой двери, входя в дом. Медленно, кривясь от дурноты и жгучей боли в затылке, Васлав перевернулся на спину.
Они стояли над ним, все пятеро. Острые уши подрагивали, носы жадно вдыхали запах свежей крови. Не волки, не псы - красно-рыжие, в пятнах, шкуры, желтые голодные глаза. И хвосты, черные, будто в деготь березовый обмакнули. Васлав смутно припомнил старую байку, услышанную им то ли от бабки, то ли от старой тетушки, сестры деда.
"Когда волки уходят далеко, в лес приходит Беда. Краснее крови, чернее смолы. О четырех быстрых ногах, а на хвосте несет горькое горе..."
Васлав на себе понял, что оно такое - горе-горькое - когда рыжие псы решили: ждать его смерти вовсе ни к чему. И, дождавшись одобрительного рычания половинчатого вожака, накинулись на еще живое тело...