Эти редкие существа обладали силой, не меньшей, нежели у их светлых сородичей, и старшие из рода навь легко могли сойти за полубогов и богов. Но это единственный в истории случай, когда полные противоположности не испытывали друг к другу вражды и никогда не сражались друг с другом. Что на самом деле творится в головах и душах навов не знал никто, но представители этой расы никогда не проявляли эмоций. Они не знали жалости и сострадания, они не ведали скорби и боли утраты и не могли чувствовать все то, чего так боялись их светлые братья.
Но вместе с тем навам не ведомы были и другие эмоции — сомнения, страх, неуверенность, а также — алчность, жажда власти, чувство собственной важности или желание возвыситься за счет других. Нав никогда не воспользовался бы стихией Смерти в своих интересах. Это просто против их природы.
Так они думали.
Но демиурги в безумстве своем перехитрили самих себя, когда создавали наш мир, Мельхиор. Нигде более не существовали создания со столь необычными видами мировоззрений, как здесь.
Увы, совмещение редко встречаемых в природе вещей не всегда приводит к хорошим последствиям. И ужасным подтверждением этого стала ныне вымершая раса тари, бледный призрак которой и поныне бродит по мину Подземья, собирая свою кровавую жатву.
Великая и непогрешимая богиня Смерти, матерь вечного сна, древняя Мортис, дочь древнейшей расы навь встретила здесь представителя расы, что могла полюбить лишь единожды в своей жизни и не была способна более разлюбить никогда. Бессмертное существо, что не остановится не перед чем, чтобы добиться цели. Пойдет на все. Существо, которое не остановит ни страх, ни боль, ни смерть, ни сама Вечность в погоне за сердцем Погибели.
И однажды случилось невозможное, результатом которого стало появление первых во всех известных мирах божественных полукровок расы навь. Тари и новь.
Так появились Дочери Смерти, в которых сочеталось невозможное, бесконечная, неподдающаяся воображению жертвенная любовь и бесстрастная хладнокровность, не приемлющая никаких чувств.
Несочетаемые вещи порой порождают безумие.
Младшую из них мы знаем ныне, как бога-чудовище, божественного предателя и воплощенное зло, призвавшее в наш мир Пустоту. Сила, против которой объединились все противоположности этого измученного войнами мира. Старшие же дочери Смерти пали и ныне канули в лету, так что мы никогда не узнаем, какие беды принесли бы в наш мир они, будь они живы.
Взамен Безумный Ворон, древнее существо и бессменный глава последних сорами, попросил сущую мелочь. Убить другое древнее существо, по имени Арахна, что скрывается рядом с храмом бога чудовищ.
На сколько я понял, когда-то давно она была матерью одной из младших древних рас и каким-то образом, сестрой главного ворона. Цель воронов была на самом деле довольно хорошей, хоть и мотивы для нее у падших сорами были далеки от хороших. Когда пала пятая из великих рас, дети Волка аманти, она заперлась рядом с храмом и с тех пор ждет любого из посланников, чтобы принудить его силой или обманом, выпустить на волю древнее зло на сотню лет раньше, чтобы поразить пленников мира-темницы.
Магистр падших воронов не знает, зачем она это делает, но заразившись пустотой, Арахна стала безумна, а ее народ был принесен в жертву проклятой богине, которой та теперь служит. Поэтому цели сорамин и сиин очень схожи — не допустить катастрофу. Еще один пример парадоксов этого мира — ненавидящие друг друга древние расы, одна из которых исповедует принцип полного ненасилия, а вторая сама владеет силой проклятого бога, хотят одного и того же — не допустить его пробуждения.
Не допустить, путем убийства.
Главный кандидат на одну из темных сторон Мельхиора требует устранения предателя древних, а самая безобидная раса этого мира — убийством «на всякий случай» вообще всех посланников древних рас. Уверен, Айр-чего-то-там приговорила бы и меня тоже, и не удивлюсь, если у тебя есть скрытое задание как раз именно на такой случай…
Впрочем, к чему мудрить? Почему бы просто не убить вообще всех, кто не вышел рожей, а Лииндарк?
9. Ужас огненной земли
Лииндарк…
Сайрис всегда сокращал мое имя до «Лин», поэтому, когда он назвал меня иначе, мне стало даже немного не по себе. Так он подчеркивал важность своих слов и своеобразное признание меня, как большего, чем просто бездумное орудие в руках неизнакомца.
И ведь помнит же его, гад, хоть и утверждал, что даже выговорить не способен.