Ойло улыбнулся и успел кивнуть, а потом пестрокрыл исчез за краем обрыва… Конечно, мы тотчас подбежали посмотреть, все ли хорошо.
Но трога не нужно было учить летать. Казалось, у него это в крови, словно он не раз садился верхом на огромного яркого зверя и умел чувствовать все его движения, держаться крепко и спокойно, принимать и пропускать через себя безумный ветер… Я стояла, открыв рот от восторга. Когда они пролетали мимо, остальные пестрокрылы дружно взвизгнули высокими голосами, и мы, не сговариваясь, отозвались. А Ойло умудрился помахать нам рукой. Он был счастлив.
Через неделю мы миновали горы. Пещера осталась в памяти как место, заполненное магией, и мы единогласно назвали её Звездной пещерой.
После того памятного полета на пестрокрыле Ойло сильно изменился. Казалось, пламя в его сердце запаслось дыханием ветра, разгорелось и готовится вырваться на свободу. Эти изменения были незаметны обычному глазу, но я чувствовала их на уровне энергий. Возможно, это и был мой дар — видеть перемены в людях?
Мы решили, что пестрокрылы приняли трога как родного именно потому, что хорошо знали его, ведь парень не раз проезжал через долину. Однако они и к нам проявили искренний интерес.
— В следующий раз тоже будете летать, — счастливо улыбнулся трог. — Замечательнейшее чувство, скажу я вам. Как будто душа становится крылатой.
Каждое утро я вставала раньше всех, будила Эвана и Руту, а потом Эван пытался разбудить Ойло. Он катал его из стороны в сторону, как куль, трепал за уши, пел, причем громко и вдохновенно, но парень спал беспробудным сном и не обращал на упорные попытки Эвана никакого внимания. Трога можно было обливать водой и щекотать, класть ему под нос еду, трясти его за плечи и тянуть за ноги — ничего не помогало. Максимум, чего можно было дождаться — это уютного зевка и злорадной улыбки. Ойло вставал только когда сам того желал, причем всегда в разное время. У него была поразительная способность мгновенно просыпаться: открыл глаза и в путь! Он быстро умывался, съедал то, что я совала ему в руки, поправлял одежду и начинал нас торопить. Это у всех вызывало смех, в том числе у него самого, он ведь прекрасно понимал, что дрыхнет, как сурок.
Мы выехали на обширную равнину, поросшую высокой травой.
— Теперь будут чаще попадаться селения. Чаще, чем хотелось бы. Здесь, как вы понимаете, живут аргонцы… то есть мы… То есть мы, ставшие аргонцами, — запутался Ойло. — Не хочется верить, что троги докатились до такого состояния… В селения будем заходить только мы с тобой, Эван, чтобы едой запастись. Фрейе лучше не высовываться, да и Руте не стоит рисковать. Уж больно вы обе симпатичные…
— Это ты дело говоришь, — кивнул брат.
— Может, мне просто накинуть капюшон? — предложила я.
— Или намазаться грязью — тогда сойдешь за амбрийку! — подхватил Ойло. — Фрэйа, ты сможешь позаботиться о Руте, посидите с ней где-нибудь в укромном месте, пока нас не будет.
— Ребят, лучше не разлучаться. Если с вами что-то произойдет, я не хочу сидеть в этом где-нибудь до последнего, не имея возможности помочь.
— И я не хочу! — согласилась Рута, — Поедемте вместе!
— Эх, — весело сказал Ойло, — женщины! Управы на вас нет!
Мы рассмеялись.
— Вообще-то в их словах есть доля истины, Ойло, — признал Эван.
— Но лучше будет, если нас двоих схватят или четверых? — сказал трог.
— Разделимся на пары, — предложила я, — будем друг за другом присматривать. Сделаем вид, что мы по отдельности: Эван с Рутой, и я с тобой, Ойло. Быстренько купим, что нужно, и смотаемся оттуда.
— Вообще-то неплохая идея, — произнес Ойло, сдаваясь.
В небольшой поселок мы въехали с разных сторон. Я хорошенько изгваздалась, чтобы лица не было видно, заплела волосы в косу и спрятала их под капюшон, и нарядилась в одежду Ойло. У нас была такая задумка: я вполне сойду за тщедушного парня, если не буду ничего говорить, а Ойло на назойливые вопросы ответит просто: он едет на родину со своим немым другом. Эван и Рута изображали тех же путешественников, разве что едущих в портовый город по семейным делам.
Наш фарс удался! Никто не обратил особого внимания ни на меня, ни на Ойло. Некоторые аргонцы брезгливо отворачивались, завидев рыжеволосого парня, и тогда мне хотелось попробовать всё им объяснить. Негодование сменялось отчаянием, а после приходила печаль. Я не могла изменить установленные истины, слишком сильно аргонцев держали оковы власти и веры. Эван и Рута были тут же, на небольшой торговой улице. Мы взяли все, что хотели, и уже направлялись к воротам, как вдруг Ойло знакомо сморщился, прижимая ладонь ко лбу — и упал на гриву лошади. Я тут же подъехала ближе, подперла его плечом. Открыла рот сказать что-то, но вовремя одумалась: на нас уже и так глазели со всех сторон.
Когда мы выехали, наконец, за пределы поселка, Ойло сразу сполз с лошади, устроился на корточках возле дерева. Вскоре к нам подъехали Эван и Рута. Они ничего не стали спрашивать, и так все было ясно.
Я обняла Ойло, погладила по голове. Он поднял глаза и слабо улыбнулся.
— Это же наказание какое! — произнес он жалобно, но тут же упрямо мотнул головой: — Терпимо, не переживай. Разнылся тут, понимаешь ли…
— Ты как, отошел немного? — спросил Эван, помогая ему подняться.
— Ха! Отошёл да не вернулся, — хмыкнул Ойло. — Никогда еще у меня не было таких длинных и запутанных видений. Столько всего разом! — сказал он, потирая лоб. — Эх, голова разболелась. Поедемте, а? Сейчас протрясусь и пройдет, езда верхом всегда помогает.
Мы не стали спорить. Через двадцать минут легкого галопа Ойло стало гораздо легче. Мы решили сделать привал, перекусить купленными фруктами и сварить кашу.
— Видел я тебя, Фрэйа, в лесу, — рассказывал Ойло, пока мы сидели вокруг костра. — Лес был жёлтый, солнечный. И море — зеленое-презеленое. А ещё мужик высокий, объемный такой, а волосы как у Эвана. Лицо не опишу, у меня на лица плохая память. Вы садились с ним вместе в лодку со странным парусом, на котором был нарисован красивый зверь. Ещё видел запах. Представляете? Раньше такого не было, и тут нате вам, пожалуйста! Пахло цветами, какими, не знаю. Я в цветочных запахах не шарю. Видел вас с Рутой, — он посмотрел на Эвана. — Вы сидели возле каменной стены. Знакомое место и камни знакомые… — он нахмурился.
— Тебе очень больно, когда это случается? — спросила Рута.
— Это не боль в обычном понимании. Что-то за пределами боли — трудное, колючее и жадное. Оно поглощает целиком, поэтому иногда я теряю сознание. Знаете, порой получается расслабиться — и это похоже на щекотку. Но глаза все равно лезут из орбит, приходиться их закрывать, а закроешь — вообще теряешь ориентацию в пространстве. Я один раз так в окно вышел вместо двери.
— Ты говорил, что раньше было хуже, — сказала я.
— Да, раньше я отрубался мгновенно, кровь из носу лила ручьем. Потом привык, научился всегда быть готовым. Кстати, Фрэйа, я тут все думал о том, что нам женщина-призрак сказала.
— О чем именно, Ойло?
— О твоем даре. Ты сама как ее слова поняла?
— Честно? Никак не поняла. Пока что. Я не чувствую этого дара, разве что порой ощущаю людей иначе, словно гляжу внутрь их души. На уровне энергий, понимаешь?
— Вроде бы, хотя и не совсем.
— Может, это что-то вроде материализации мысли? — предположил Эван.
— Не думаю. Мысль свою я умею материализовать с детства, ты же знаешь. Каждый землянин этому с пеленок обучен.
— Может, это когда любишь кого-то и способен спасти ему жизнь этой любовью? — подала голос Рута. Эван быстро посмотрел на нее, и она засмущалась, опустила глаза.
— Думаю, этим даром обладают все люди, — ответила я. — Но в твоих словах есть нечто важное, указывающее правильное направление для мысли…
— Фрэйа! — вдруг обрадовался Ойло. — Я понял! Ха! — он довольно взмахнул рукой и вскочил с места. — Помнишь, тот матрос дразниться начал?
— Помню, да.
— А что дальше было, помнишь?
— Дальше? — неуверенно переспросила я. — Ну, он шлепнулся в воду…