Ойло нетерпеливо взял меня за плечи.
— Именно. И это ты болвана швырнула за борт. Но при этом даже пальцем до него не дотронулась.
Эван и Рута смотрели на парня недоуменно, но я поняла, к чему он клонит, и меня замутило.
— То есть я…
— Ха! — и он встряхнул меня. — Ты превратила чувства в материю, в энергию! И этой энергией оттолкнула его! — и он торжествующе расхохотался.
— Чего-чего? — заинтересовался Эван.
— Я поняла, — ответила я. — Когда мы плыли, один парень разозлил меня своими словами. Он не ведал твоей боли, Ойло, не знал того, что приходится знать тебе. Наверное, ты прав. Это мои чувства скинули его с корабля. Чувства, обращенные в оружие.
— Теперь ясно, — кивнул Эван. — Фрэйа, если это правда, значит, ты наделена безграничной силой. Сила чувств — великая сила. Мне даже страшно немного… — признался он, улыбнувшись.
— Думаю, мы все в равной степени наделены этой силой, — сказала я.
— Не-а, неправда, не все, — покачал головой Эван.
— Я точно не наделен! — подхватил Ойло. — Но это как обращение с оружием: научиться может всякий, но тот, кто рожден воином, превзойдет остальных. Ты можешь научить нас! — вдохновенно сказал он.
— Да не могу я вас научить! — засмеялась я. — Чему учить-то? Я ничего не умею!
— Кстати, ты права, — согласился Эван. — Раз это вышло случайно, значит, ты еще не контролируешь свой дар.
— А его нужно контролировать? — вдруг сказала Рута. — Чувства поддаются контролю?
— Если бы мы не научились поддерживать гармонию в чувствах, — ответила я ей, — в нашем мире до сих пор царил бы хаос. Но ты права, некоторые чувства бесконтрольны и это благо.
— Как любовь, — сказал Эван.
— Да, — кивнула я. — Ненависть, злоба, зависть, ревность, жестокость должны быть уравновешены в человеке любовью, спокойствием, самодостаточностью, доверием, нежностью. Нам делать выбор. Мы можем контролировать свои чувства. Никто не говорит, что злобы и ярости не должно быть в принципе. Если бы их не было — не было бы и нас. Мы, люди, объединяем в себе плохое и хорошее. Найти гармонию сложно. Чаша весов подвижна, шаг в сторону — и мы поддаемся саморазрушению, шаг в другую — и мы так добры, что не можем сказать «нет».
— Я поражаюсь, как мы похожи друг на друга! — воскликнул Ойло. — Троги и земляне! Кстати, каша готова. Еще немного, и она начнет подгорать, а я ненавижу горелую кашу. Я ненавижу ее почти также сильно, как ходить на корабле. Хотя нет, последнее куда хуже горелой каши. Так, дайте мне, я сделаю! — сказал парень, осторожно снимая котел с костра. — Ого, вкуснота! Соскучился я по каше! — и он начал раскладывать ее по деревянным мискам.
— Ну, прошу к столу, девы, воины и прочие, кого не видно! — весело сказал он. — Давайте хлебнем за то, что одна голова — это хорошо, а четыре — кладезь мудрости.
И мы хлебнули холодной родниковой воды, вкусной и сладкой, потом хлебнули еще, и принялись уплетать лакомую рассыпчатую кашу, которую Ойло называл солнечной по цвету крупы.
Я никогда не забуду эти дни. Километр за километром мы ехали вглубь прекрасной, но такой непостоянной земли. И всегда, в холодные ветреные ночи или ясные погожие дни, светило ли солнце или белая луна — я думала об Алеарде. Каждое мгновение врезалось в память с мыслями о нем. Елки, покрытые ворохом прозрачных капель в свете уходящего солнца; колеблемые ветром шелковые травы, доходящие до колен коням, серебряные ночью и золотые днем,; огромные радуги, рожденные в грозовом небе прожекторами розовых рассветных лучей; замшелые леса с великанами-деревьями, полными могущества и силы, и звериные тропки, пахнущие тайной; ветви над головой, похожие на руки, и тени, бегущие по своим делам светлой летней ночью; синие птицы, танцующие в ветвях и веселое фырканье лошадей над ухом поутру… Всё было им. Теперь я не цеплялась за воспоминания, я создавала новые. Я думала: Алеард рядом и видит этот мир вместе со мной, мы разделяем чувства и сны, вот только коснуться друг друга не можем…
Ойло рассказывал о своей семье, о погибшем брате. Он верил, что душа брата осталась с ним, проросла в теле вторым сердцем, как он выражался. Эван учил Руту ходить на руках и делать колесо, кувыркаться через плечо. Выяснилось, что Ойло умеет играть на губной гармошке, и мы стали устраивать «веселые» вечера. Трога иногда сменял Эван, который здорово насвистывал мелодии любой сложности. Мы водили хороводы, прыгали с обрывов в воду, гонялись друг за другом по теплым отмелям, кидаясь комками грязи, и хохотали от души. Мы строили замки из песка и делали ожерелья из засохших ракушек. Мы давали названия звездам и рассказывали по ночам сказки. Я чувствовала себя почти счастливой, и знала тогда — я там, где должна быть. И Алеард был со мной.
Много интересных мест попадалось нам по дороге. Встречались заброшенные города, которые запросто могли заселить призраки. И рощи прекрасных раскидистых деревьев, каждое из которых словно дышало вместе с ветром. А под ними цвели крупные бутоны, не боящиеся тени. Ни корней, ни травы было не видать под благоухающим голубым ковром… Мы продвигались через эти рощи осторожно, ведя коней в поводу, боясь тронуть цветы. К счастью, были там узкие тропки, и голубые красавицы не погибали под нашими ногами.
Ойло продолжал меняться, и теперь это были заметные перемены. Прежде весёлый, он таковым и оставался, но весёлость готовилась переродиться во что-то иное. Обычно такие процессы происходят либо за дни, либо за годы. Я не могла понять, куда свернул Ойло, какую новую тропу он избрал. Но это точно был правильный путь. Путь к счастью, пусть и нелегкому.
А ещё мне нравилось наблюдать за Эваном и Рутой. Конечно, им некуда было деться от острого языка Ойло, но я с удивлением заметила, что Рута стала отвечать на его шутки. Она по-прежнему ужасно смущалась и краснела, но зато не опускала глаза и не заикалась.
Когда близкий тебе человек узнаёт любовь, ты со скупой радостью следишь за тем, как она преображает его. Эван, прежде сорвиголова и шалопай, стал серьёзнее, рассудительнее и строже с собой. Он всё также шутил, острил и заразительно хохотал — когда над собой, но чаще над кем-нибудь из нас, — но при этом светился особенным притягательным светом. Тем самым, который исходит от обретшего главное человека.
Рута тоже светилась, и становилась с каждым днём всё краше. Счастье баловало нас.
В один из дней, когда мы ехали неспешным шагом и играли в слова, впереди показался белый караван. Белые кони, белые люди в белых одеяниях, правда, с чёрными всё-таки волосами. Ойло поморщился.
— Этого только не хватало.
— А что? — спросил Эван.
— Это служители Безликого. Сейчас попадём под проповедь. Уж вы мне поверьте, назовут и «язычниками», и «греховными отродями», и «богохульниками». Прибавим шагу.
Я тронула кобылу пяткой, и мы попытались побыстрее миновать белую плывущую толпу.
— Эй, трог! — обратился один из мужчин к Ойло. — Куда это вы собрались?
— Туда, — коротко ответил Ойло.
— Туда вам нельзя. Там дом великого Бога.
— Раньше не было, — хмуро отозвался парень.
— Теперь есть, — резко ответил мужчина. — Езжайте обратно.
— Обратно мы не поедем, — спокойно ответил Ойло. — Минуем ваш божественный дом по другую строну.
— Территория вокруг дома подвластна лишь жрецам Безликого! — угрожающе сказал мужик. — Сказал вам добром: поворачивайте!
— И до каких же мест простирается эта территория? — спросил Эван.
— До самых Палёных гор вся земля принадлежит богу.
— Отличненько! — улыбнулся брат. — Тогда мы переберёмся по небу.
— Язычник! — немедленно долетело в ответ, и я, кусая губы, чтобы не рассмеяться, оглянулась на Ойло. Он кивнул мне.
— Мы верим иначе, вот и всё, — сказал Эван. — Вы запрещаете нам верить?
— Никто не запретит верить, но есть единственно правильная вера. Почитай истинного Бога, а не его ложных двойников! Блюди заповеди, будь послушен и верен своим хранителям!