— Мать, можно…?
Я махнула рукой.
— Входи, Андрюша. Живей давай, холоду напустишь!
Мастер проскользнул в дом, уселся на табуретку у стола, стянув с головы простую вязаную шапку, и стал мять ее в руках. Его светлые вихры, отросшие за несколько месяцев, торчали во все стороны дыбом, что делало его похожим на сердитого спросонья домового. Я выжидательно уставилась на него, недоумевая, чего это на него нашло. Наконец, я не выдержала первой.
- Андрюш, ты чего? Трактор запороли или, спаси, Господи, вальщику ногу опять отрезали? Чего мнешься? Не томи уже, не вводи меня во грех гневливости… - И я ласково улыбнулась.
Обычно, после такой моей улыбки мужики начинали сразу каяться во всех своих грехах, как святому отцу на исповеди. А некоторые так и приврать чего могли от усердия. Но Андрей не обратил внимания на мою улыбку, а продолжал молча мять шапку в руках и глядеть себе под ноги, чем напугал меня до чрезвычайности. Наконец, он поднял виноватый взгляд и проговорил:
- Я тебе об этом еще с самого утра сказать был должен. Но тут комиссия, то да се… В общем, закрутился совсем…
Я не выдержала его затянувшейся увертюры и рявкнула так, что крышка на закипающем чайнике брякнула, а мастер подпрыгнул на табуретке.
- Да ты скажешь, наконец, внятно, ЧТО случилось?!!
Андрюшка захлопал на меня испуганно глазами и проговорил почти скороговоркой:
- К нам вчера вечером, уже перед самым концом работы, один фрукт приезжал, егерем назвался. У мужиков про Одина выспрашивал. Мол, какие у тебя с ним отношения. Меня в бригаде в это время не было, я на другом конце деляны был, а когда приехал, только рев снегохода и услышал, да как снег за ним завевается. А самого-то мужика и не видел.
Во время его рассказа я даже дыхание затаила. Так и хотелось опять рявкнуть и спросить, какого черта сразу не доложил! Но Андрюшка выглядел таким виноватым, что орать мне совсем расхотелось. Я напомнила себе, что парень тащит, как трелевочный трактор, львиную долю работы на себе, пока я тут, мир, блин, спасаю. Это – во-первых. А, во-вторых, чтобы изменилось, расскажи он мне все утром? Да ничего! Только нервничала бы, да суетилась без меры. Так что выходило, что поступил он правильно, что только сейчас об этом рассказал.
Я перестала хмуриться и вполне доброжелательно спросила:
- Ну, и что они рассказали…?
Андрей посмотрел на меня с удивлением.
- А что они могли рассказать? Во-первых, они и знать никакого Одина не знают. А, во-вторых, даже если бы и знали, то первому встречному-поперечному ничего рассказывать бы не стали. Ты же знаешь, у нас болтливостью мужики не отличаются. А особенно о тебе. Так что тот уехал не солоно хлебавши. – На его лице появилась злорадная улыбка, что было уж совсем не в его характере.
А я задумалась. Да, «егерь» с разведкой слегка опростоволосился. Информации не добыл, зато засветился. Не может он не понимать, что мужики молчать не будут и мне обо всем доложат. Я сидела и соображала. Дураком он точно не был. А может, это у него тактика такая, продуманная и специальная? Мог же он рассуждать так: мужики мне доложат, я начну нервничать и совершу какую-нибудь глупость. Хм… Например, какую? Какую глупость я могу совершить? Побежать разыскивать Одина? Глупость несусветная! Конечно, из рассказов Прона, да и из личного опыта, я знала, что Копейщики хитры и изворотливы. Но, в конце концов, они же не агенты «007»?! Или агенты…? У меня в голове началась такая путаница, что я даже стала трясти головой, словно надеясь, что мои мысли, как бильярдные шары, разлягутся в лузы все по порядку. Со всеми этими размышлениями я на несколько минут забыла, что нахожусь не одна, что рядом сидит Андрей и с тревогой наблюдает за моей сосредоточенной физиономией. И в себя меня привел его голос. Он робко кашлянул и спросил чуть охрипшим, как видно от переживания, голосом:
- Мать, а почему он твоим другом интересуется? Для чего он ему?
Я с удивлением уставилась на своего мастера, будто только сейчас обнаружила его, сидящего напротив меня на табурете. Андрей смутился под моим удивленным взглядом, приняв его за немой вопрос, и принялся мямлить:
- Нет, ты не подумай, я не хочу вмешиваться в твою личную жизнь. Но даже для нашего непростого быта здесь, в тайге, все выглядит чересчур странно. И мы волнуемся, то есть, я волнуюсь. Хотя мужики тоже что-то чувствуют и слегка нервничают. А тут еще этот егерь нарисовался, не сотрешь… - Закончил он немного зло. Потом тоскующие интонации вновь появились в его голосе. – Может, его, того… Ну ты понимаешь… Короче, объяснить мужику по-нашему, что он тут лишний… - К концу своей речи он совсем смутился под моим взглядом.