Саныча мое объяснение происходящего не устроило. Он покачал головой и с сомнением проговорил:
- Нет, думаю, тут другое. К тебе они именно что присматривались. А к этому Северьяну даже и присматриваться не хотят. Шарахаются от него, как черт от ладана. А вот, кстати, давно хотел у тебя спросить. – Он слегка оживился, выходя из задумчивого философского настроения. - Чего это к тебе за таким наши бабы бегают? Ты ведь, вроде бы, городская. А и про поросят знаешь, и корову доить умеешь, да и еще много чего, что городским сроду не известно.
И уставился на меня с легким прищуром. Я обрадовалась, что от темы егеря мы слегка отошли, и с меня больше не трясут причину поведения деревенских по отношению к Северьяну Лукичу. Усмехнувшись, ответила:
- А я любопытная, Саш, всего в жизни попробовала. И в деревне жила, и на кордоне. Сам знаешь, профессия у нас не городская. Меня жизнь учит, а я у нее с удовольствием учусь. – Я на мгновение задумалась, вспоминая «уроки». А потом проговорила со слабой усмешкой. – А если урок не хочешь усваивать, так она тебя по мордасам. Больно, иногда страшно, а все же надо терпеть. Порой, зубы сцепишь и терпишь, урок усваиваешь, да кровавую юшку с морды вытираешь. Хорошее образование даром не дается. – Закончила я с улыбкой.
Саныч задумчиво на меня посмотрел. Судя по выражению его лица, ответ его не устроил, но больше с вопросами приставать не стал. Поднялся из-за стола, надел куртку и, уже стоя на пороге, как-то грустно проговорил:
- Знаешь, я ведь все понимаю. Если молчу, то это вовсе не значит, что я круглый дурак. Здесь у нас что-то происходит. Не могу объяснить словами, что именно. Но вот нутром чую, что связано это с Медвежьим Яром. И ты хорошо знаешь, ЧТО именно происходит. – Я, пристыженная его словами, было вскинулась ответить. Но он отмахнулся от меня, словно от мухи. – Да, молчи, уж! Правды ведь все равно не скажешь, а вранье мне слушать неохота. Так ведь? – И он испытывающе, и в то же время с некоторой долей надежды, посмотрел на меня. Я сникла под его взглядом, мысленно проклиная все тайны на свете. А Саныч грустно добавил. – Вот то-то же… Ладно, пойду я.
Он уже перешагнул за порог, когда я вскинулась ему вслед:
- Саша, постой! – Он обернулся и не дал мне ничего сказать.
– Ты, это… Не переживай так… Я ведь и вправду все понимаю. Только просьба есть одна: когда все закончится, расскажешь, что можно будет, хорошо? Уж больно мне любопытно… А то прожил здесь всю жизнь, здесь и родился, и женился. И всегда чувствовал, что летает где-то эта самая Жар-Птица. Летать-то она летает, только вот в руки мне никак не дается. А тебе, видно, далась… - Я не нашлась, что ответить, и просто молча кивнула головой. После его ухода настроение, и до того не очень славное, совсем испортилось. И я решила, что самым лучшим средством от любой хандры-тревоги будет сон. А утро вечера, как известно, всегда мудренее. Поэтому, прибрав со стола, я, с твердым намерением срочно уснуть, улеглась в постель и закрыла глаза.
Ночь незаметно, на мягких рысьих лапах, прокралась в дом, приглушила все звуки, навалившись на меня, как тяжелое душное одеяло. Даже огонь в печи больше не потрескивал, разбрасывая искры, лениво переливаясь, перекатываясь, будто расплавленный металл, голубовато-желтым пламенем, с полена на полено. Вместе со сном пришла какая-то пугающая, глухая тишина, которая придавила меня, не давая пошевелиться или открыть глаза.
Я брела в каком-то мутном мороке болота, едва вытаскивая ноги из липкой грязи. И вот, наконец, впереди показался берег, заросший густым ивняком. На изогнутых, плотно переплетенных ветвях кое-где болтались оставшиеся с осени скрученные сухие коричневато-палевые листья. Я уже собралась с облегчением выдохнуть в предвкушении долгожданного отдыха. Но вдруг из этих густых зарослей прямо на меня высунулась огромная птичья голова с зубастой пастью. На голове этой чудовищной твари были торчащие в разные стороны жесткие перья цвета ржавого железа, что делало ее похожей больше на дракона, чем на птицу. Голова чудовища повернулась боком, птичий глаз заворочался в глазнице, пытаясь рассмотреть свою добычу получше. Меня пробрала внутренняя дрожь, потому что я поняла, нет, я знала, что этой добычей была я! Хотелось остановиться, замереть и больше не двигаться, превратившись в одно из чахлых деревцев, торчащих на болоте то тут, то там, с сиротскими пучками бледных хвоинок на концах покореженных веток. Но я понимала, что стоит мне только остановиться, как сразу же чавкающая жижа захватит меня, засосет, затащит на дно и уже больше никогда не выпустит. Значит, надо идти и сражаться с этой птицей-драконом. Уж лучше погибнуть в бою, чем захлебнуться этой вонючей грязью!