- Да ты хоть понимаешь, что, если что с тобой случится, я ведь потом по гроб жизни этот грех не замолю. Не перед Олегом, перед собой… - В его голосе слышалось такое отчаяние, что мне на какой-то миг стало его жаль. Но я только шире раздвинула улыбку, продолжая смотреть на Прона честным и открытым фарфоровым взглядом. Поглядев на меня с минуту, как видно, пытаясь пробиться к моему человеческому сочувствию и пониманию, он вздохнул тяжело, махнул рукой и как-то обреченно проговорил, скорее уже обращаясь к самому себе. – Нет… Ничего ты не понимаешь…
Ну как я могла ему объяснить, что мой характер уже не переделаешь. И если мне в голову что-нибудь втемяшивалось, то выбить это оттуда было уже никому не по силам. Однажды на вопрос одного из лесозаготовителей, приехавших уговаривать меня отказаться от приглянувшейся ему деляны, которую я уже считала своей, что «вашу мать, наверное, можно остановить только противотанковой гранатой», Василич, со сдержанной гордостью ответил: «И-и-и, милок… Ее и противотанковой гранатой не остановишь, уж коли чего задумала, считай, уже и сделала…» Прон, похоже, этого еще не понял. Поэтому не оставлял попытки воздействовать на меня разными способами. Хотя я, наверное, была несправедлива к старику. Он очень искренне за меня переживал и чувствовал свое некое бессилие, которое и заставляло его на меня ругаться и ворчать. Так или иначе, но я своего добилась. Прон поднялся, бросив Северьяну на ходу, что скоро вернется, надел полушубок и, хмуро глядя на меня, буркнул:
- Ну пошли, что ли, заноза…
До Медвежьего Яра мы добирались на снегоходе Северьяна. И то правильно, чего технике простаивать. По дороге расспросить Прона об его успехах с егерем не получилось. Ветер летел навстречу, вышибая слезу, двигатель ревел. В общем, было не до разговоров. Прон не стал подгонять снегоход к самым вратам, остановил на краю поляны. И до вертикально торчащих из снежных сугробов камней мы добирались пешком. Расстояние было небольшим, но за последние дни нападало много снега, да и ветер не отказывал себе в баловстве, поэтому идти было трудно. Только возле самых врат, памятью о недавно бушевавшей грозе, сохранился пятачок с небольшим слоем снега на нем. Границу этой площадки отделяли от всей остальной поляны довольно высокие, сантиметров по семьдесят, бортики, больше похожие на сделанные искусственно из оплавленного стекла, чем из просто растаявшего, а потом опять замерзшего снега. Обойти этот пятак было довольно затруднительно, поэтому мы полезли через верх. Прон лез и ворчал, косясь на меня, что, мол, некоторые творцом данные силы никак не научатся обуздывать и, соответственно, никак не могут управлять ими. Я на его ворчания не обращала внимания, сосредоточившись на предстоящей беседе с Туралом. Не могу сказать, что у меня были какие-то уж очень веские доводы или аргументированные доказательства в пользу моей идеи. Но у меня была интуиция. Если выражаться совсем просто, то сердце мое беду чуяло, и я точно знала, что мне надо идти на помощь. Поэтому к тому времени, как мы все же добрались до врат, в моей голове так и не родилось ничего похожего на веские аргументы для убеждения старца.
Прон отряхнул с одежды налипший снег и сосредоточился на вратах. Пространство между камнями сначала легко завибрировало, издавая слабый звон, заколебалось серебристой дымкой, а затем вспыхнуло радужным светом. Почему-то вид открывшихся врат вызвал у меня легкую нервную дрожь. Скорее всего, это просто всколыхнуло мою память о событиях полугодичной давности. Я невольно поежилась и огляделась вокруг, будто высматривая возможных врагов, притаившихся поблизости. Прон покосился на меня, усмехнулся и сделал шаг внутрь сияющей завесы. Я, помедлив несколько секунд, сжала до скрипа зубы, почему-то закрыла глаза и ступила следом за старцем. Покалывающая боль, легкое успокаивающее тепло были уже знакомыми. Я раскрыла глаза. Никакой дымки, никакого тумана. Пустынная поляна посреди горных вершин. Слабое дуновение ветерка ерошило низкую травку с сиреневыми головками цветов и с легким тоскливым завыванием металось среди камней. Кругом был камень, один только камень. От россыпи мелкого щебня до огромных кусков скалы, похожих на застывших чудовищ, которых какой-то чудодей мановением руки превратил в диковинные фигуры. С поляны в глубь скал вела едва заметная тропа, с краю которой стоял небольшой серо-коричневый валун, похожий на кресло или трон горного короля. На нем сидел старик в коричневой одежде, напоминающей рясу монаха, подпоясанный обычной пеньковой веревкой. Длинные седые волосы и абсолютно черная с едва заметными серебристыми прядками борода. Птичий, немного хищный и проницательный взгляд из-под кустистых бровей вызвал у меня легкий озноб. Но если он думал, что его проницательный взгляд вызовет у меня смятение или некое смущение, то он явно ошибся. Я выдержала его взгляд, хотя это было и не очень просто. Почему-то мне казалось, что он уже знал о том, зачем я здесь. Мы молча смотрели друг на друга несколько минут. Первым паузу нарушил Турал.