Парнишка, сняв вещмешок Олега и следом скинув свою фуфайку, грузно уселся на лавку и принялся успокаивать свою бабушку.
- Баб Маня, нормально все. Видишь, живой. Меня дяденька спас. Я в яму провалился, а тут буран. Да еще ногу вот повредил. – И он вытянул ногу, показывая, где и как он ее «повредил».
Только тут старушка обратила внимание на Олега. Подслеповато сощурилась и опять затараторила:
- Да, что же это я? Ты проходи, мил человек, не знаю твоего имени-отчества, проходи, садись. Спасибо тебе, добрый человек! Век за тебя буду Богу молиться, за внучка. Ведь один он у меня на всем белом свете. – И тут она расплакалась, вытирая уголком платка слезы.
Олег скинул полушубок и подошел к сидящему на лавке мальчишке. Присел перед ним на корточки, стянул разбухший от влаги и почти разлезшийся старый ботинок и стал осматривать поврежденную ногу. Потом обратился к старушке:
- Зови меня Олегом, мать. И приготовь горячей воды и чистые тряпки, какие есть.
Затем он взял свой рюкзак, который мальчишка скинул тут же на лавку вместе со своей драной фуфайкой, когда вошел. Покопался там, извлекая плотный полотняный мешок, собранный с любовью и со знанием дела Проном в дорогу. Растянул тугие завязки и извлек оттуда три мешочка поменьше. Подошел к печке и кинул в чугунок с горячей водой по несколько щепотей из каждого мешочка. В доме сразу же запахло солнечным летом и медовыми травами. Бабушка с интересом и каким-то испугом наблюдала за ним, стоя в сторонке, прижав к груди сжатые в кулачки старческие ладошки, обтянутые тонкой пергаментной кожей с просвечивающимися венами.
Когда он закончил с лечением ноги, перебинтовав ее плотно полотняными полосками, нарезанными из старой простыни, поднялся, подошел к умывальнику и тщательно вымыл руки. Бабушка кинулась подавать ему ветхое, местами протертое до прозрачности, но чистое полотенце. Парнишка выдержал всю процедуру мужественно, не пикнув ни звука, и сейчас сидел с закушенной губой на бледном лице, часто дыша. Олег похлопал его по плечу и с улыбкой сказал:
- Все хорошо, парень, до свадьбы заживет. Просто сильный ушиб и растяжение.
Подошел к лавке и взял свой полушубок. На улице уже смеркалось, и синие сумерки робко заглядывали в окошко домика, словно любопытные незваные гости. Бабушка встрепенулась.
- Куда ж ты, мил человек, на ночь глядя? Или у тебя здесь дом?
Олег покачал головой.
- Нет у меня здесь дома, я с севера приехал. Вот, думал, может, здесь где работу найду.
Бабушка переглянулась с внуком и решительно взяла его за рукав.
- Оставайся. У нас, конечно, не богато, и разносолов не шибко, но теплый угол и горячая похлебка всегда найдется для доброго человека.
Олег с сомнением посмотрел сначала на притихшего Антона, потом на бабушку и с сомнением спросил:
- А не стесню?
Баба Марфа с облегчением выдохнула и проговорила торжественно, словно царской милостью одаривала:
- В тесноте, да не в обиде. Мы тебе рады будем.
И она принялась хлопотать, накрывая на стол. Еда была простая и бесхитростная: буханка чуть подсохшего хлеба и горячая похлебка из пшенной крупы с маленькими кусочками обжаренного на сале лука. Посмотрев на полупустой стол, Олег извлек из своего мешка хороший кусок копченой косулятины и лепешки, испеченные по особому рецепту Прона с добавлением меда, трав и кусочков сухих ягод, предназначенные специально для дальней дороги, долго не черствеющие и дающие силу уставшему организму. Хозяева смотрели на эти богатства с изумлением и восторгом. А у Олега к горлу подкатился горький комок обиды и негодования. Бабушка с внуком жили впроголодь. Кинув взгляд к печке, он увидел, что вместо нормальных дров они топились сухими ветками и кусками старого штакетника. Он, почему-то, вспомнил ту, почти слепую старушку, которая много лет назад приютила его у себя, голодного, загнанного дальней дорогой и людской черствостью подростка.
А баба Марфа принялась рассказывать гостю о своем житье-бытье, словно давая отчет вернувшемуся хозяину. Оказалось, что родители мальчика погибли в горах, попав зимой под лавину, оставив бабку с сироткой Антошей, когда мальчику было три годика. Работали оба родителя на химкомбинате, что стоял около железной дороги в Заводском. После их смерти государство, вроде бы, выделило пенсию на мальчонку, но потом грянула перестройка, и эти, и так не богатые деньги, совсем превратились в копейки, которых не хватало даже на хлеб. Баба Марфа, чтобы как-то связать концы с концами, вязала из дешевой пряжи разные варежки-шарфики для детей, а из старых вещей надирала тряпочек и плела половички. Все свои труды она бегала продавать на станцию, на которой изредка останавливались поезда. Ну и еще, конечно, огород, да и тайга кормила. Летом-то и грибы с ягодами были. А потом Тошенька подрос, научился петли на зайцев ставить. Мужик у них тут один на краю деревни жил, почитай, на самом отшибе. Вот он-то Антона и учил охотиться. Так вот и жили. А теперь бабка стала совсем старая, сил уже, почитай, никаких не осталось. И одно только ее удерживало, чтобы не лечь на кровать и не помереть: внучок, ненаглядный бабкин. Ведь, ежели чего, в детдом отдадут. А там известно, какое житье мальца ждет.