При этих словах Олег едва заметно усмехнулся. Он мог бы рассказать старушке, какое «житье» там ждало бы Антона. Подобных историй по всей огромной стране было множество. Когда-то великая и гордая держава медленно умирала. И в одночасье обнищавший народ остался один на один с жестокостью и холодной беспощадностью этого мира. Люди как могли боролись за свое выживание, брошенные на произвол судьбы. Бабушка закончила говорить, и теперь, подперев кулачками подбородок, сидела и с любовью глядела на внука, словно не веря в свое счастье, что вот он, жив и почти здоров, сидит напротив нее и уплетает с жадностью вечно голодного подростка, нехитрую похлебку закусывая ее большими ломтями копченого мяса. И весь ее простой рассказ нельзя было назвать жалобой. Старики, прожившие тяжелую жизнь, вообще не умели жаловаться. Она рассказывала всю историю так просто, можно сказать, обыденно, как обычное повествование жизни, чтобы гость просто понимал, в какой дом он попал.
Из всего ее рассказа Олега зацепило два эпизода. Во-первых, внезапная и нелепая гибель родителей Антона, которые работали на том самом комбинате, над которым он увидел серую пелену. И мужик-охотник, живший на краю деревни и обучающий пацана охоте. Об этом стоило подумать. Но сейчас он слишком устал, чтобы ясно мыслить. Да и информации было явно недостаточно, чтобы сделать какие-либо выводы. Он задумчиво посмотрел на старушку.
- Баба Марфа, а что, возьмете меня на постой?
Старушка, словно очнувшись, ласково ему улыбнулась и закивала головой.
- За радость почту. Оставайся, сынок. Места хватит. Изба большая. Только у нас холодно. Дров не хватает. – Смущенно закончила она, глядя на жалкую кучку посеревшего от времени штакетника.
Олег улыбнулся и успокаивающе заметил.
- Это ничего. Эту беду мы поправим. – Потом, подумав минуту, спросил: – А что, химкомбинат-то у вас еще работает?
Хозяйка едва пожала щупленькими плечиками.
- Да, вроде, работает. Какой-то богатей все скупил. Теперь там, вроде как, удобрения какие-то делают. А так… Люди разное болтают… – закончила она загадочно.
Это ее нерешительное «вроде как» насторожило Олега еще больше. И он решил, что завтра, с самого утра, отправится на этот самый комбинат. Неплохо было бы и на работу там устроиться, чтобы понять, что его так настораживает в этом месте. Антон сидел за столом и клевал носом, что было немудрено после сытного горячего ужина и пережитых волнений. Бабулька схватилась было перевести внучика на постель, но Олег ее опередил. Подхватил пацана на руки и перенес его в соседнюю комнату, уложив почти совсем заснувшего мальчишку на старенькую поскрипывающую панцирную кровать. Бабулька подскочила и накрыла мальчика лоскутным одеялом, постояла несколько мгновений, вглядываясь в лицо внука, тяжело вздохнула и перекрестила его мелким крестиком, беззвучно шевеля губами. Затем тихонько вышла из комнаты, оставив дверь открытой, видимо, для тепла, которое шло от натопленной печи из кухни. Потом проводила Олега в другую комнату, двери которой были плотно закрыты. Щелкнула выключателем, и под потолком загорелась подслеповатая лампочка. Оглядела с порога каким-то тоскливым взглядом комнату и виновато проговорила:
- Только холодно тут, я двери сюда закрывала. Дров не хватает. – Потом замолчала, словно собираясь с силами, и, после небольшой паузы, добавила: – Это комната дочки. Они тут с мужем жили, пока… - Она замолчала и горестно вздохнула.
Олег, как можно мягче, проговорил:
- Спасибо, все хорошо. – При этом он испытывал какую-то неловкость, словно невольно вторгся в чью-то чужую и запретную для него жизнь.
Баба Марфа посмотрела на него подозрительно заблестевшими глазами и проговорила:
- Ничего, сынок. Я давно уже пережила эту боль. А для хорошего человека мне ничего не жалко. Ты моего внучка спас. Оставайся, сколько пожелаешь. – И вышла быстрыми семенящими шажками из комнаты.