Когда машина подъехала к длинному, похожему на нелепый обрубок от настоящего дома, трехэтажному зданию, выкрашенному в желтый цвет, у дверей Паукова уже встречал сам главный врач клиники Ройзман Самуил Яковлевич. Мужчина громадного роста с шикарной черной шевелюрой, проницательными, чуть прищуренными глазами и огромными ручищами-кувалдами, покрытыми густыми черными волосами, нелепо торчащими из рукавов белоснежного халата. В который раз Виктор Анатольевич подумал, что такими руками только подковы гнуть, а не врачом-психиатром работать. Несмотря на свои могучие габариты, голос у Ройзмана был высоким и каким-то писклявым, что никак не вязалось с его внешним обликом. И этим своим голосом он пропищал:
- Здравствуйте, дорогой Виктор Анатольевич! Как добрались? – Пауков только хмыкнул. Можно было подумать по интонации заданного вопроса, что ему приходилось пройти не одну сотню километров пешком, чтобы добраться до клиники. А врач продолжил пищать. – Прошу в мой кабинет. Там все и обсудим. С дороги горячего чаю непременно выпьем и поговорим, что называется, ладком…
Врач возвышался над своим гостем горой, и, как видно, стесняясь этого, неимоверно сутулился, пытаясь стать меньше ростом. Но получалась просто сутулая гора. Видимо, осознавая это, Ройзман много суетился и говорил ничего не значащие фразы, чтобы «заболтать» гостя, сгладить эту бросающуюся в глаза контрастность. Проведя Паукова через приемную, он подал какой-то знак своей секретарше, которой оказалась пожилая представительная тетка в очках и в белом халате. И только закрыв за вошедшим дверь, он резко изменил манеру поведения, став собранным и сосредоточенным. Они уселись в мягкие кресла, стоящие в углу кабинета, и Самуил Яковлевич заговорил тихо, с легкой досадой.
- Простите, многоуважаемый Виктор Анатольевич, но мне вас пока нечем обрадовать. Ваш сын ушел слишком глубоко в себя, и надежды его вернуть с каждым днем все меньше и меньше. Нет, он больше не буянит. Напротив, он стал спокойным. Но это спокойствие того рода, которое намного хуже буйства. А говорит это о том, что его мозг угасает, и, увы, этот процесс уже необратим.
Пауков слушал его молча, хмуря брови. Хотя ничего другого он и не ожидал. Но все же в глубине души оставалась некая надежда на чудо. Но если бы он заглянул поглубже, то там, на самом дне своей души, он мог бы себе честно признаться, что никогда не любил сына и даже презирал его, как, собственно, и его мать. А чудо, на которое он надеялся, было информацией, которую он надеялся узнать. Ему очень нужно было понять, что же на самом деле тогда произошло в августе месяце прошлого года. И эти мысли, эта правда, заставляли его поморщиться, словно он проглотил кусок гнилого фрукта. В этот момент в дверь тихо постучали, и секретарша внесла поднос с чашками и чайником. Она ловко расставила все приборы на столе и положила рядом коробку шоколадных конфет. И также молча вышла, больше напоминая всем своим поведением неуклюжее и громоздкое привидение, нежели живого человека. Хозяин кабинета разлил чай по чашкам и сделал приглашающий жест своему гостю. А потом, словно опомнившись, торопливо проговорил, вскакивая со своего места.
- А может, коньячка? Погода мерзкая, так что коньяк не повредит, да к тому же и сосуды расширит в меру, что в нашем с вами возрасте вовсе не лишнее. – Добавил он, подходя к небольшому буфету.
Врач стоял спиной к Паукову и потому не мог видеть, как тот сморщился при упоминании «нашего с вами возраста». Когда Ройзман вернулся к столу с двумя коньячными бокалами и бутылкой коньяка, бесстрастное выражение вновь уже было на лице его собеседника, неподвижного, словно венецианская маска. Разлив коньяк по бокалам, врач проговорил с легким сожалением:
- Если бы я точно знал, ЧТО произошло с вашим сыном, думаю, мы могли бы еще побороться за него. Но без начальной информации, то есть без первопричины, я хотел сказать, лечить его очень сложно, я бы даже сказал, невозможно. Видите ли, обычно у таких больных мы всегда четко знаем, так сказать, отправную точку. То есть с какого момента человек начинает чувствовать себя сначала дискомфортно, а потом и вовсе отрицает действительность. В случае же с вашим сыном у нас такой точки нет. Насколько я понял, вам тоже нечего добавить к уже имеющейся у нас информации? – Полувопросительно закончил он, пристально смотря на гостя, словно тот был его потенциальным пациентом.
Пауков, поднеся бокал к губам, сделал маленький глоток коньяка и только потом медленно проговорил:
- Вы абсолютно правы. Мне нечего добавить. Но вы хорошо понимаете, что я, как никто другой, заинтересован в излечении моего собственного сына.