Самуил Яковлевич горестно покивал головой в знак согласия и одновременно сочувствия, но потом, слегка вдохновившись, быстро заговорил:
- Но зато у меня для вас есть чудесная новость по поводу другого нашего пациента, Сергея Елезарова. Его дела идут к выздоровлению. Правда, он по-прежнему не может ничего толком вспомнить, только разрозненные картинки, но он уже начал говорить и, должен вам заметить, рассуждает весьма здраво и, я бы сказал, вполне адекватно.
Пауков гневно посмотрел на главврача, и тот под этим взглядом даже голову в плечи втянул, словно ожидая удара. Со стуком поставил бокал на стол так, что немного коньяка выплеснулось на полированную столешницу, и загрохотал на притихшего хозяина:
- Так что ж вы тут мне голову морочите?!! С этого и следовало начинать!!! А вы мне тут «чаек, коньячок»!! – Очень похоже, он передразнил писклявый голос Ройзмана. – Я должен его видеть! Немедленно!!! – И, с шумом отодвинув кресло, он поднялся, обозначая тем самым серьезность своих намерений.
Самуил Яковлевич тут же подскочил с места, будто в его кресло была встроена маленькая катапульта, и ринулся к дверям. Потом, опомнившись, вернулся к своему рабочему столу, схватил блокнот и рванул обратно, словно от скорости его передвижения зависела его судьба. Хотя, возможно, так оно и было. Пауков с легкой гримасой презрения смотрел на суетившегося перед ним большого человека, светило местной психиатрии, и думал: «Вот отчего так в жизни все странно происходит? Когда перед ним лебезили, он презрительно кривился, считая, что подобные люди напоминают червяков и не достойны его уважения. А когда этого не происходило, гневался, считая таких людей высокомерными. Видно, не зря наши деды говаривали, что чужая душа – потемки. А тут не только с чужой, со своей-то разобраться не можем.» Эти мысли вызывали досаду, которую сейчас он старался сорвать на суетившемся без меры враче.
Они спустились по широкой лестнице на первый этаж, и Ройзман повел его по длинному белому коридору со множеством дверей по бокам, с прикрепленными к ним номерами палат. Все это было похоже на обычную больницу, только чище, без острых запахов дезинфекции, и на полу, вместо старого протертого линолеума, был добротный паркетный пол, устланный ковровой дорожкой. Да еще вместо миловидной сестрички на посту сидел дюжий мужик в белом халате, расходившемся на его могучей груди, и маленькой белой шапочке на бритой голове, смотревшейся очень несуразно. Про такое говорили: «как седло на корове». И во всем этом была немалая доля его, Паукова, денег. Не зря так суетился этот врач, хорошо понимая, кто тут заказывает музыку. Виктор Анатольевич усмехнулся своим мыслям и хмуро спросил:
- Не маловато охраны на такое количество палат?
Самуил Яковлевич замахал руками.
- Что вы!! Тут и этого много!! Так, на всякий случай держим. Здесь лежат уже те, кто почти выздоровел. А они спокойные, считайте, как люди в доме отдыха. Все, которые неспокойные, они в другом крыле на втором этаже. Там и система охраны совсем другая. – Потом слегка притормозил и неуверенно спросил. – Возможно, вы хотите сначала сходить туда, навестить сына?
Пауков брезгливо поморщился:
- Вы сами сказали, что он безнадежен. Так на что там смотреть? Я предпочитаю говорить с адекватными людьми.
Его резкий недовольный голос подействовал на Ройзмана, словно плеть, подстегивающая нерадивую лошадь. И он опять помчался по длинному коридору, стараясь не смотреть на следующего по его пятам Паукова. Он бы сам себе никогда не признался, что до смерти боялся этого человека. Его холодный, леденящий душу взгляд вызывал у Ройзмана внутреннюю дрожь. Казалось, что он сидел в дырявой лодке посреди океана, а рядом с ним плавала здоровенная акула. Он невольно передернул плечами и на ходу покосился на своего гостя, не заметил ли?
Наконец, доктор умерил свой бег и остановился напротив двери с номером двенадцать. Вежливо постучал, но не дожидаясь ответа, тут же приоткрыл дверь и сладким голосом пропищал:
- Вы позволите, Сергей Станиславович? К вам гости…
Пауков довольно грубым жестом отстранил врача, перекрывавшего ему проход, и сделал несколько шагов внутрь палаты. Скорее это можно было назвать гостиничным номером, нежели палатой. Добротная, не лишенная изящества деревянная мебель, пушистый ковер на полу, прикрепленная к стене подставка с телевизором. Два кресла, небольшой холодильник, горшок с каким-то фиолетовым растением на подоконнике, сбоку еще одна дверь, ведущая в ванную комнату и туалет. На столе стояла ваза с фруктами и нераспакованная шоколадка. Вместо штор на окнах светлые жалюзи. Окна выходили в парк, окружающий больницу. На улице тихо падали редкие хлопья снега, и ветер уже не раскачивал верхушки огромных сосен, как было, когда они только ехали сюда. Около окна стоял мужчина и задумчиво смотрел на летающие в воздухе крупные снежинки. Услышав, что кто-то вошел в комнату, он обернулся. Пауков замер на месте. От того Елезарова, которого он знал, осталась только половина. Седые волосы, потухший взгляд, бледные, почти бескровные губы. Первым заговорил врач.