Некую, не совсем понятную скромность управляющего Сергей приписал тому, что для Эдуарда не был до конца понятен статус самого Елезарова. А вот о том, что он, якобы, «ни в чем не разбирается», он врал, причем совершенно беззастенчиво. Сергей успел воспользоваться предоставленной ему Пауковым возможностью и бегло просмотрел личные дела нескольких сотрудников, с которыми, по словам шефа, ему предстояло иметь дело в ближайшее время. Среди этих личностей был и Эдуард Александрович, который, ко всем прочим его достоинствам, окончил МФТИ, аспирантуру и защитил кандидатскую по теме, как раз-таки, касающейся волновой физики. На реплику управляющего он среагировал обычным молчаливым кивком. Ну-ну… Игра предстояла непростая. Но чем сложнее задача, тем интереснее ее будет решать.
Всю дорогу до вагона, в котором ему предстояло жить, по крайней мере, ближайшее время, Сергей мучительно напрягал память, пытаясь понять, откуда у него возникло некое чувство то ли тревоги, то ли какого-то узнавания при взгляде на этого, собственно, ничем не примечательного дворника. Но вспомнить так и не смог, и это долго его мучило, не давая заснуть. В конце концов он заснул крепко, безо всяких сновидений, и даже не услышал, как в вагоне появился Пауков. Но под утро сон его сделался беспокойным и каким-то поверхностным. Мохнатые еловые лапы, запорошенные белым сияющим снегом, прямо перед ним, а за спиной - черные скалы, нависающие над головой, как будто давившие своей беспощадной тяжестью. Он точно знал, что ему надо туда, внутрь этих скал, он должен там что-то найти. И от этого чего-то зависела не только его жизнь. Но все его существо противилось этому, разрывая его разум некой неизбежностью происходящего на мелкие куски. Сжав челюсти, чтобы не закричать от отчаянья, он сделал шаг в зовущую черную глубину каменной пещеры. Его словно кто-то подталкивал к чему-то, к каким-то решительным действиям, будто взывая о помощи. Но от ужаса, от одной только мысли, что ему все же придется туда войти, у него немели ноги. Он беспокойно начал метаться во сне, и тут, как яркая вспышка света, похожая на разрыв небольшого снаряда, подкинула его с кровати. Он заполошно соскочил босыми ногами на пол, оглядываясь, будто не понимая, где он находится. Бархатные шторы со старомодными кистями на окнах, пол из дубового паркета, чайный столик с графином воды и хрустальным стаканом, и едва светящийся на стене огонек ночного светильника. С очевидной ясностью он вдруг понял, ПОЧЕМУ его вдруг заинтересовал дворник, и теперь он точно знал, КОГО он ему напомнил. Им овладело желание немедленно одеться, вызвать управляющего и удостовериться в том, что он не ошибся. Но он так же хорошо понимал, что этого делать ни в коем случае нельзя.
После «разговора» с пленным стражем он знал совершенно четко только одно: если он хочет понять и разобраться в происходившем тогда, в далеком августе у Медвежьего Яра, он не должен ничего и никому говорить. Потому что только эти странные, необычные люди могли дать ему точное объяснение всего происходившего, помочь попасть в этот загадочный и таинственный мир. Мир, в который его так неудержимо тянуло все это время после того, как он пришел в себя в больнице. Ему почему-то казалось, что теперь он не сможет жить без этого. Он хотел стать его частью, и вовсе не потому, что он хотел жить вечно или ему нужны были какие-то мифические сокровища. Вовсе нет. Так просила его душа, трепетавшая только при одном воспоминании об открытых вратах, и он почти грезил наяву, представляя себе зыбкое светящееся марево открывшегося входа. Но эту тайну ему самому ни за что не постичь! Ему вполне хватало ума это понять теперь. И также он осознавал, что под силовым давлением с этими людьми невозможно было чего-то добиться или о чем-то договориться. Нет, если они и захотят ему это поведать, то только будучи свободными, по собственному желанию, причем это желание должно было возникнуть только по одной причине - потому что они сами его захотят и смогут понять и принять. И торг здесь был неуместен.
Елезаров потер лицо руками, пытаясь привести в порядок мечущиеся, как кролики в силках, мысли. Как же ему удостовериться в своих умозаключениях, не привлекая к этому чьего бы то ни было неуместного внимания? Он здесь сам, как в плену. Каждый шаг видят и каждое слово слышат. Надо было что-то придумать. Вплоть до того, что он хочет совершить пешую экскурсию по поселку. И приурочить эту прогулку необходимо ближе к вечеру, перед началом второй смены, чтобы застать этого дворника, так сказать, на подходе к комбинату. И, безусловно, он должен быть осторожен, очень осторожен. Чтобы даже тени подозрения ни у кого не возникло, что он ведет какую-то свою игру. Иначе… Даже думать не хотелось, что будет иначе. И палата в психбольнице ему покажется просто райским местом по сравнению с тем, что его ожидало бы, случись Паукову понять его замыслы. Нет, его не убьют. Он им слишком нужен, но участи своей, в таком случае, ему бы даже в голову не пришло позавидовать.