В три окна комнаты лилось солнце, и три ярких и теплых прямоугольника лежали на полу. На одном из пятен сидел рыжий лохматый кот и старательно вылизывал шерсть. Около кровати стоял Семен — Касьянов брат — и улыбался.
— Проснулся, братуха? — снова громыхнул Семен.
В дверь заглянула Соня, жена Семена, и шикнула на мужа:
— Разбудишь мужика. Пусть спит.
— А? Чего? — отозвался Касьян и поднял голову.
Соня вошла в комнату, вытирала о фартук полные руки, тоже улыбалась, говорила деланно сердито, скороговоркой:
— Вот ведь он какой, не дает гостю поспать. Он вина вчера еще купил, а я отобрала, спрятала, обещала отдать, когда проснешься. Так сегодня встал твой братец ни свет ни заря, ходит вокруг тебя, как кот вокруг горячей каши.
— Спрятала, — ухмыльнулся Семен. — В сенцы под тряпки.
— От тебя спрячешь, — безнадежно махнула рукой Соня.
Касьян смотрел напряженно, старался вникнуть в слова говоривших, но слова, круглые и невесомые, мыльными пузырями лопались где-то рядом, не проникали в сознание.
— Да он как чумной. Угорел? Братуха!
И разом, словно вынырнув из глубокого омута, Касьян понял, где он и что с ним было вчера или теперь уже позавчера, быть может.
— Гришка где?
— Твоего Гришку еще вчера на вертолете в район увезли. А сегодня по рации сообщили: живой он. Операцию сделали.
— Так, — сказал Касьян уже радостно и опустил ноги на пол. И тотчас увидел, что на нем серые от грязи подштанники, из которых торчат прелые, тяжело пахнущие ноги. Касьян смущенно оглянулся на застеленную белым постель и увидел на подушке, где лежала его голова, серое пятно.
— Что ж вы меня на чистое положили?
— А мы гостей не под порог ложим…
— Да вот, — Касьян показал на подушку и с хрустом стал чесать заросший подбородок.
— Ты хоть помнишь, как сюда попал? — спросил Семен.
Лицо Касьяна стало напряженным.
— Помню вроде.
— Ну-ну.
Касьян шел тогда всю ночь. А перед самым рассветом, когда уже совсем перестал понимать, где идет, на охотников наткнулся выехавший за сеном директор Беренчаевской школы. Это еще Касьян помнил, а после — в памяти провал.
— Мы тебя сонного и в избу затащили, — сказал Касьяну Семен.
— Касьяша, а я баню вытопила, — Соне хочется сказать гостю приятное. — Пойдешь сейчас?
— Горит тело. Пойду, конечно.
— Может, перекусишь вначале малость? — начал было Семен.
— Я в баню сперва, — улыбнулся Касьян. — То ведь не зря сказано: сытый в баню не ходи, голодный купайся.
Касьян встал, накинул на себя полушубок и, чувствуя боль во всем теле, шаркая ногами, вышел за дверь.
С крыльца Семенова дома хорошо видно все село. Дома, школу, клуб, почту с высокой антенной на крыше. В школе, видно, закончились занятия, ребятишки высыпали на улицу, и Касьян удивился: ребятишек-то сколь, не то что в Чанинге. Откуда-то из-за избы вывернулись собаки — Касьяновы и Гришкины. Они радостно помахивали хвостами, скалили белозубые пасти. Касьян вдруг вспомнил о Сивом и пошел к сеннику. Сивый уже отдохнул хорошо, высоко держал голову. Касьян похлопал конька по крупу и, окруженный собаками, пошел к бане.
— Да поскорее мойся! — крикнул с крыльца Семен.
В теплом предбаннике Касьян увидел стопку чистого белья, чистые штаны, рубаху. Все Семеново. Касьян сел на широкую лавку, сгреб в горсть жесткую бороду, прикрыл глаза. Он сидел и думал, и никто не мешал ему думать. Из приоткрытой двери парной наносило сухим жаром, запахом березовых веников, горьковатым дымом прогорающих дров. Он сидел долго, и могло показаться, что Касьян заснул.
Потом он, словно что-то решив для себя, шумно вздохнул и стал раздеваться. Чувствуя во всем теле зуд, сбросил подштанники и, радостно покряхтывая, почерпнул ковш холодной воды, плеснул на раскаленные камни. Камни ухнули горячим паром, воздух стал плотным и вязким, стало трудно дышать, но Касьян почерпнул еще ковш воды и снова плеснул.
Через час с блаженно блуждающей улыбкой на лице Касьян вывалился из бани. Голова закружилась на свежем воздухе. Мир для Касьяна стал добрым, радостным.
— Благодать-то какая!
Семен сидел уже за столом, крепко упершись локтями в дощатую столешницу.
— С легким паром тебя!
Семен говорит громко. Привычка. Вот уже лет десять как он работает мотористом, дает деревне свет. Работа спокойная, но шумная. Вот и привык кричать. Когда-то Семен ходил в штатных охотниках, но соблазнился твердым заработком моториста. «А потом всегда сытый, в тепле, чистый» — это Семен так говорит. Хотя осенью, когда охотники на промысел уходят, Семен становится скучным, мрачнеет…