И в итоге остался этот мужчина в фетровой шляпе. На нем был грязноватый белый свитер из пропитавшейся маслом шерсти, он курил дешевую голландскую сигару. Я понимал, что уж он-то настоящий, потому что я могу обонять его запах. Я внимательно изучал его лицо. У него была серая кожа с крупными порами, безгубый рот, как у черепахи, спускающийся по углам, так что вертикальные складки тянулись до серой, жесткой шеи. Глаза его были чем-то вроде тусклых щелочек над плоскими щеками. Это было лицо с фактурой и эмоциями цементной плиты.
И внезапно я сообразил с абсолютной ясностью, где я нахожусь и почему. И я почувствовал себя очень слабым и очень-очень больным.
— Я капитан этого судна, — сказал мужчина. — Не хотите ли немного поесть?
Вряд ли мне чего-то хотелось меньше, чем еды.
— Так, — сказал он. — Они узнали, что вы были внизу, в трюме, потому что учуяли блевотину. Вам надо выпить еще кофе.
Я выпил кофе.
— Как вы попали на борт? — спросил он. Я понимал, что отвечать надо.
— По сходням, — сказал я. — Дождь шел.
Его мутные глаза задержались на мне, словно пара слизняков на капустном листе. Он кивнул и сказал:
— Хорошо. А как вас зовут?
Чувство облегчения вмиг обогрело меня, как горячая ванна. Вряд ли кто-нибудь на этом судне может знать, кто я такой.
— Джозеф Крэси, — ответил я.
— Что вы делаете на моем судне?
— Я собирался попутешествовать, — сказал я.
— Только не на моем судне, это у вас не получится, — заявил он. — Когда мы причалим, я сдам вас полиции.
«Вот спасибо, — подумал я. — Сдайте, пожалуйста». Капитан сообщает о безбилетном пассажире. Капитан на стороне закона и порядка. Капитан не подозревает о моем особом интересе к тому, что он везет в шести контейнерах в трюме.
Дверь каюты открылась. Чья-то голова заглянула внутрь.
— Капитан, — сказала голова. — Минуточку... — Глаза набрели на койку и встретились с моими. — Боже мой! — сказала голова и изобразила улыбку.
Это была ледяная улыбка. И что-то многовато было в ней зубов. Она не украсила лицо с жесткой кожей над скулами и неподвижными черными глазами. Моя улыбка была, по всей вероятности, еще менее убедительной.
Потому что в дверной проем сунул свою голову Энцо Смит.
— Мистер Фрэзер, — улыбался он во всю ширь. — Это большое удовольствие. В самом деле большое удовольствие. Капитан Паувэлс, нам надо кое о чем потолковать.
Паувэлс встал. Они вышли из каюты. Я услышал основательный щелчок дверного замка. Я лежал и ждал. Я ничем не мог себе помочь. В первый раз после Женевы я ощутил по-настоящему животный страх.
Когда капитан Паувэлс вернулся, его лицо больше напоминало гранит, чем цемент.
— Вы мне солгали, — сказал он.
— Вы сбрасываете вредные отходы в море, — заявил я.
Тусклые щелочки его глаз превратились в грязные щелочки.
— Море большое, — сказал он. — Никто этого не видит. Никто этого не знает.
Я смутно сообразил, что Гарри Фрэзер не был единственным перепуганным человеком в этой каюте.
— Джеймс Салливан видел вас, — сказал я. — Эван Бучэн видел вас. Они мертвы. Их убили вы.
Щелочки глаз выразили какое-то напряжение.
— На носу «Джорджа Б» остался след, — продолжал я. — Это он протаранил судно Джимми Салливана. На носу судна есть сварной шов. Полиция осмотрит его.
Щелочки мигнули. Он какое-то мгновение пристально смотрел на меня. Потом вышел, и дверь за ним с грохотом захлопнулась. Сквозь гул мотора мне был слышен его голос за дверью. Два голоса. Как будто врачи вели разговор за дверью комнаты больного. Рассуждали о моем здоровье. В животе у меня стало пусто, а кишки стали разжижаться от ужаса.
Вошел Энцо Смит. Он курил итальянскую сигарету, от которой пахло картоном.
— Я слышал, что мы сбрасываем отходы в море, — сказал он.
В такой манере он мог бы обсуждать новый кинофильм на приеме с коктейлями.
— Именно так, — заявил я.
— И полиция осмотрит это. Возможно, ваша приятельница Фиона Кэмпбелл подскажет им, где надо смотреть.
От ужаса я вспотел.