Темные утесы на берегу снова вернули мне силы. Под руками зашуршала галька. Потом я уже не плыл, а полз по берегу. Где-то в темноте заработал с перебоями старый дизель. Я вжался лицом в прибрежную гальку. Какое-то судно прошло мимо, возможно, ярдах в двадцати позади меня, спеша вниз по течению через узкие теснины залива. Я обжился на этом каменном берегу. Мне бы хотелось остаться здесь и хорошенько отоспаться. Но я кое-как поднялся на ноги и поковылял по побережью, а потом вверх по тропе на хребет.
Мне казалось, что мои легкие полны битого стекла. Я кашлял и плевался. С вершины хребта мне открылось на противоположной стороне залива неясное пятно белых огней. Это безмятежно горели в бухте якорные огни. Я начал спускаться вниз — туда, где оставил свой костюм для ныряния, нашел его и заковылял дальше по побережью. Отлив уже откатился далеко, и грязь со дна, по которой я шлепал еле-еле, воняла тухлыми яйцами. Когда грязь кончилась, мне оставалось преодолеть всего каких-то десять ярдов. Это были тяжелые десять ярдов.
В кокните я стянул с себя всю одежду, с трудом спустился вниз и выпил полпинты молока из холодильника. Огонь в горле погас, превратившись в острое воспаление, не более того. Но во рту оставался какой-то мерзкий химический привкус. Привкус чего-то хранившегося в этой бочке. Потом я уселся на койку.
А следующим, что я увидел, было солнце, сверкавшее мне в глаза, и морские чайки. Я валялся на своей койке. Там, где упал. Горло было воспалено, и все у меня болело и ныло. Боль в горле слегка отошла, когда я понемножку пропустил через него кофе. Затем я проделал трудный заплыв через гавань, но Проспер уже уехал — повез свою подружку на работу. Я вернулся и очистил все свое снаряжение от грязи. Наступило время отправляться на берег в телефонную будку у конца причала. Я позвонил в свою контору. Снаружи чайки дрались из-за места в воздухе, и тени туч нависали над зелеными склонами гор. А в будке звучал деловитый голос Сирила на фоне монотонного гула Садовой улицы. В ту минуту Садовая улица казалась мне чем-то вроде оазиса спокойствия.
Сирил пересказал мне дневную корреспонденцию. Я разделался со всеми делами пункт за пунктом. Потом я сказал:
— Позвоните Джеймсу Чаррингтону и выясните все, что можно, о гранитной каменоломне в Арднабрюэ.
— Гранитная каменоломня, — повторил Сирил с легким удивлением, служившим ему для демонстрации своего скептицизма. — И подшить это к делу Морэг Салливан, я полагаю.
— Перезвоните мне, — распорядился я, — через десять минут. Я повесил трубку, снова поднял и позвонил Фионе. Она отозвалась мгновенно.
— Что случилось с твоим голосом?
— Я нашел какую-то бочку с химикалиями, — проскрежетал я. — Такую же, как те, что были у Джимми и у Эвана. Я снял с нее крышку и слегка понюхал содержимое. И в итоге у меня воспалилось горло.
Я не стал ей рассказывать, что следом за этим кто-то пытался утопить меня. Мне не хотелось ее тревожить.
— Ты идешь домой? — спросила она.
— Я собираюсь в каменоломню, — сказал я.
— Побереги себя, — попросила она.
— И ты тоже.
Я прислонился головой к прохладному стеклу и наблюдал, как какой-то мужчина на катере Лундгрена снова и снова затягивает тросовый шнур. Возле моей будки не было никого, кто желал бы воспользоваться телефоном. Ровно через десять минут раздался звонок Сирила.
— Насчет гранитной каменоломни, — сказал он. — Она снабжает магазины морских принадлежностей мистера Лундгрена. Мистер Чаррингтон подчеркнул, что большинство крупных портовых зон в мире расположены в болотистых местах. Корабли мистера Лундгрена тяготеют к таким местам. В особенности — к Нидерландам. Это процветающий бизнес, и мистер Лундгрен очень богат. Против него трудно будет вести дело, вряд ли следует рассчитывать хоть на какой-то успех.
«В особенности, если нам не платят за эту работу» — такова была невысказанная мысль. Сирил был голосом моего сознания или, во всяком случае, голосом управляющего моим банком.
— Спасибо, — сказал я и повесил трубку.
Благородные поступки всегда стоят дорого и отнимают массу времени. Придется играть не по правилам. Мне все-таки надо взглянуть на сарай Дональда Стюарта. Я стоял возле телефонной будки в нерешительности. Какой-то моторный катер проревел в гавани и резко остановился у причала. Оттуда выпрыгнул Джерри Файн и быстро зашагал по направлению к воротам парка.
— Доброе утро! — окликнул его я, когда он проходил мимо.
Он обернулся, и я увидел, как перекосилось это лицо ищейки. Но не от встречи со мной. Оно перекосилось гораздо раньше.