Братья пожали через окно друг другу руки, без эмоций, как будто вчера расстались. Аюб внимательно посмотрел на Сулеймана и зачем-то заглянул в салон.
Увидев сзади Костю с Ивановым, кивнул, как старым знакомым, и сел во второй джип. Так и не сказали братья друг другу ни единого словечка.
«Как волки, — отметил Костя. — Встретились, обнюхались, обменялись взглядами... Эмоции не хотят перед врагами показывать? Или... Может, они на ментальном уровне общаются?»
Сулейман обнулил сигнал пульта. Джип скрылся в посадках. После этого Сулейман ещё четыре раза отвечал на сигнал — выжидал, когда пройдёт достаточное количество времени. В салоне царила налитая свинцом тягостного ожидания тишина, никто не проявлял желания возобновлять общение.
Иванов напряжённо размышлял, морщась от пульсирующего в висках вечевого колокола. Было мучительно стыдно за унижение и беспомощность. Что происходит?
На глазах у всей честной компании, в секторах многочисленных огневых средств...
Вот это провели операцию! Да, после такого — поганой метлой из войск, как говорит Костя...
Костя переживал нечто подобное и пытался абстрагироваться от нездоровой ситуации, глядя на торчавшую из за спинки кресла щетинистую макушку Глебыча.
«Глебычу — п...дец! — противно рявкнул в голове виртуальный Вася Крюков. — А виноват ты, психолог фуев! Не мог раньше сообразить, кого там сняли у брода, раздолбай...»
Да уж... Костя осторожно скосил взгляд влево: за окном, в нескольких метрах, торчал беспомощный кустик — символическое надгробие укрытия Петрушина.
Сигнал никто не подаст, зря ждёт волкодав... А и подаст — стекло, всё бесполезно...
Костю и Иванова, конечно, запросто могут «привязать» к сапёру, но это ещё бабушка надвое сказала. А Глебыча — точно, Сулейман не отпустит. И что теперь можно сделать в данной ситуации, наверное, и сам господь бог не посоветовал бы...
— Ну всё, поехали, — наконец нарушил молчание Сулейман. — Смотри, доктор, очень тихо надо, спокойно. Не торопись, если жить хочешь.
— Поехали...
Глебыч запустил двигатель, покосившись на выключатель печки.
— Да там всё нормально, всё продумано, — успокоил Сулейман. — Ты, главное, не гони. Понял?
— Понял, — Глебыч пробно крутанул баранку и легонько перегазовал.
— Глебыч, он тебя узнал, — неожиданно выпал из прострации Костя.
— Не понял? — сапёр поднял взгляд на зеркало, встретился взглядом с коллегой...
— Ты чего, Иван? — лицемерно удивился Сулейман. — Кого узнал?
— Ты тогда, третьего, со спецназом ездил к броду, на операцию, — торопливо продолжил Костя, не отпуская отражённый взгляд Глебыча и периферийным зрением фиксируя выражение полнейшей растерянности на лице полковника. — Видимо, тогда тебя и сняли. С другого берега.
— Не понял? — Глебыч отпустил баранку, убрал ногу с педали и развернулся к Косте. — И что?
— Сулейман на базаре сказал, что тебя замочат за это, — Костя вдруг подмигнул сапёру, неуловимо скосив взгляд влево, на окно, и... истерично хохотнул. — Скажи, Сулейман?
— Так это ты был, точно, да? — притворно удивился Сулейман. — Ну, насчёт замочить — не знаю, а поговорить на эту тему стоит... Ты чего, доктор?
Глебыч, уловив нечто во взгляде Кости, с ужасом в глазах повернулся к Сулейману. Смотрел на страшного абрека секунды три, затем начал бледнеть, разинул рот и...
— Бб быфф...
... издав неприличный звук, судорожно дёрнул кадыком, словно стараясь подавить рвотный позыв.
— Э, окно открой, придурок! — как-то попросту, по-житейски возмутился Сулейман. — Морду свою за окно убери, я сказал! Морду убери!
Запищал пульт. Сулейман дал сброс — руку не забыл за пазуху сунуть, стервец, даже на ситуацию не отвлёкся, внимательно смотрел на Глебыча...
Глебыч резко развернулся к окну. Стукнув по кнопке электроподъемника, он едва дождался, когда стекло окончательно сползло вниз, посунулся было наружу...
Но в самый последний момент вдруг громко крикнул:
— Пошёл в жопу, урод! Достал ты... — И нырнул башкой под руль. Слева, за окном, мгновенно вспучился странный холмик, разбрасывая во все стороны куски дёрна. «Чпок!» Из раскрытого окна как будто сильно пьяный хулиган неловко свистнул, рассекая воздух. Под глазом у Сулеймана, как по мановению руки злого индейского шамана, выросло крохотное чёрное оперение. Абрек судорожно дёрнулся, вцепился скрюченными рукам в горло и натужно захрипел, силясь вдохнуть.
— Да вы совсем е...нулись, родные мои! — раненым зверем взрыднул Иванов. — Ой, бля аа... Вы... Вы...
— Глебыч, справишься? — каким-то совершенно апатичным тоном поинтересовался Костя, неотрывно глядя в угасающие глаза абрека.